Ложь во имя любви
Шрифт:
Услышав его нечленораздельное мычание, Мурад махнул рукой:
– Кажется, ты сегодня не способен рассуждать здраво. Главное, тебе не о чем беспокоиться: я беседовал с пашой и заручился для тебя помилованием, благо тебе хватило ума принять ислам. Проклятый турок остался в дураках. Я уже давно считаю, что он слишком далеко протягивает свои загребущие руки. Надеюсь, теперь с ним будет проще иметь дело.
Женщины закончили умащивать Доминика, и Мурад Раис негромко хлопнул в ладоши, выставляя их из комнаты.
– У тебя под рукой стоит вино – на случай, если захочется промочить горло. Мы отняли его у одного француза, которого нам как будто не полагалось пленять. Если тебе понадобится женщина, только позови.
Доминик лежал неподвижно, стараясь дышать размеренно. Мурад поднялся с подушек и подошел к нему.
– Думаю, за короткое время, проведенное у нас, ты еще не успел познать иных услад. Несмотря на все шрамы и рубцы, ты мужчина хоть куда, а мне так надоели арабские парнишки… Как-нибудь потом, когда ты успеешь привыкнуть к нашим нравам…
После этих слов он убрался. Во всяком случае, Доминик перестал держать себя в железной узде. Скоро рядом с ним появилось чье-то теплое тело, темное и гладкое, как слоновая кость.
– Меня прислали согреть тебя. Мне приятно доставить тебе удовольствие, господин.
Нежные пальцы прикоснулись к его лицу, мягкие губы нашли его губы. Как ни сильна была его боль, он послушно лег на бок, чтобы она, гибкая и послушная, смогла устроиться под ним.
Он успел отхлебнуть вина, в которое добавили опиума. Умелые пальцы принялись ласкать его, гибкое тело изогнулось, и на смену пальцам пришли губы и язык. Когда он не выдержал и застонал, черное атласное тело распрямилось как пружина, губы опять впились в его губы, и он почувствовал, что соскальзывает в горячую, тесную, пульсирующую бездну.
– Меня зовут Нарда. Я буду твоей столько, сколько захочешь, – раздался нежный шепот. Он подумал, что будет хотеть ее всегда, потому что она была женщиной, умеющей любить и отдавать всю себя, неистовой и ласковой, ненасытной и дающей насыщение, дочерью самой Природы, чуждой расчета и коварства.
Глава 35
– Мурад Раис состарился раньше срока и бесится, как тигр, угодивший в клетку, с тех пор как эти упрямые американцы вздумали объявить нам войну, – говорил Камил, лежа на подушках и глядя на свою избранницу, вернее, в ее золотистые глаза, а не на выпирающий живот под свободным шелковым одеянием. Он видел, что она опять испытывает боль, хотя не подает виду, улыбается и внимает его рассказу.
– Американцы сожгли «Филадельфию» прямо в гавани, чем нанесли удар по его самолюбию, – пробормотала она и добавила с проницательностью, которой он не переставал восхищаться: – Но все происходящее только лишний раз доказывает паше, насколько ты необходим ему со своими янычарами.
– Властители Триполи никогда не могли без нас обойтись, – самодовольно ответил он. – Как и все остальные мелкие царьки на побережье, объявившие себя беями, деями и пашами. Без верных янычар они не могли бы оставаться у власти, потому что это мы даровали ее, следовательно, нам и предстоит править! Именно поэтому Мурад Раис поспешил отправить в пустыню своего раба, бывшего прежде твоим мужем. Теперь он либо сбежит, чтобы вернуться на родину, либо осядет вместе с чернокожей, которую прихватил с собой. Так или иначе, теперь ты от него свободна.
– Я никогда и не была… – начала было Мариса, но, не договорив, вскрикнула, сжимая свой огромный живот. Новая судорога, гораздо более болезненная, чем предыдущие, едва не вызвала обморока. Она скорчилась, волосы упали на глаза, губы побелели.
– Кажется… – выдавила она немного погодя. – По-моему, у меня…
Но Камил уже звал на подмогу. Совсем скоро тихое помещение наполнилось рабынями; кроме них, прибежали сестра Камила и старая полубезумная американка, бросившаяся к Лейле и затараторившая по-английски.
Дальше она не чувствовала ничего, кроме боли и беспомощности. Ее подняли на руки и перенесли в специально приготовленную комнату. Теперь Мариса вела себя покорно и даже терпела рядом с собой Зулейку, проявлявшую несвойственную ей заботу и внимание. Рассчитывать на врача не приходилось: все взяла на себя повитуха с грязными руками, помогавшая разрешаться от бремени женам паши. У Марисы уже не осталось сил протестовать. Она послушно выпила горькую настойку, якобы утолявшую боль, и позволила себя раздеть. Процесс деторождения происходил на глазах у целой толпы. Обливаясь потом, Мариса вцепилась в костлявую руку Селмы Микер и воспротивилась, когда Зулейка вздумала прогнать старуху.
– Нет! Пусть останется! Я хочу, чтобы она была рядом.
Селма – Мариса отказывалась даже мысленно называть бедняжку ее арабским именем Баб – была по крайней мере старой знакомой и говорила по-английски. Ее больше не трогали, и она, шепча христианские молитвы, успевала шепотом давать роженице собственные наставления.
– Эти дикари понятия не имеют, что делать. Лучше слушай меня. Я наблюдала за рождением своих младших братьев и сестер и сама рожала дважды, только мертвых… Но ты производишь на свет христианское дитя, и если ему суждено жить, то я о нем позабочусь, ты не беспокойся! Держи меня за руку и не обращай внимания на их болтовню. Упирайся при каждой схватке, слышишь? Делай глубокий вдох и собери все свои силы.
Мариса, рыдая, крепко держалась за руку Селмы и делала так, как та ей советовала. Вскоре все вокруг завертелось, и она почувствовала, как ее затягивает воронка боли и влаги…
Потом все исчезло, сменившись смутными образами. Она снова была ребенком, спасавшимся от неведомой опасности на руках у своего светлобородого отца. Следующим ей привиделся круглолицый слабоумный Жан, обнаруживший ее под лестницей… Пара серебристо-стальных глаз пригвоздила ее к месту, она увидела улыбающийся рот и почувствовала режущую боль от ожога на внутренней стороне бедра… Над ней склонялся Филип с искаженным похотью лицом, после чего это был уже Филип, лишившийся лица… Несмотря на болеутоляющее, ее пронзила невыносимая боль. Она услышала собственный крик и изогнулась, вырвавшись из удерживавших ее рук. Этим все и кончилось. Она ощутила облегчение, стала легонькой как пушинка, когда по ее бедру скользнуло что-то мокрое. Облегчение и пустота…
Когда спустя много часов, а может, и дней, Мариса снова открыла глаза, над ней склонилась Зулейка.
– Бедная сестренка! Ты потеряла ребенка. Его удушила обхватившая горло пуповина. Но ты сама, хвала Аллаху, выжила и скоро встанешь на ноги.
Из глаз несчастной медленно потекли слезы безнадежности, тут же заботливо утертые. К ней приходил Камил, чтобы, взяв ее за руку, прошептать, что скоро она снова выздоровеет и родит много детей.
– Такова воля Аллаха…
Кто это сказал – он или Зулейка? Впрочем, не важно… Она снова чувствовала безграничную пустоту и старалась не вспоминать, как брыкался у нее в чреве ребенок, в течение нескольких месяцев обещавший ей радости материнства.
Мариса умерла. Ее сменила Лейла, чья воля укреплялась вместе с телом, которое целый месяц лечили массажем, холили и лелеяли. Спустя месяц она снова могла ездить верхом. В ее перевязанной груди больше не осталось молока, живот стал таким же плоским, бедра почти такими же узкими, как до беременности.
Ее лицо и все тело сияли благодаря долгим часам, проводимым у бассейна, глаза и волосы опять приобрели золотой отблеск. Вынашивание ребенка сделало ее красивее и женственнее, и Камил был теперь околдован ею даже больше, чем прежде.