Лучезарная нимфа
Шрифт:
Антония бросилась к жениху. Тот рычал и хрипел, готовый снова ринуться в бой.
– Что ты делаешь? – заговорила она, обнимая его, – Этому человеку мы должны ноги целовать за его милости. Он был добр ко мне и моему отцу тогда, когда другие гнали прочь.
– Я вижу, чего он хочет за свои милости, – выкрикнул Кастор, – Пускай убирается. Или ты дура и не понимаешь ничего, или лжешь мне!
– Перестань ее оскорблять, – произнес Корнелий, с ненавистью глядя на Кастора сверху вниз, – У нее болен отец, она вся извелась от горя и ждет сочувствия, а не оскорблений. Если ты пропадал так далеко, что не ведал о ее бедах – помоги ей сейчас, когда вернулся. Она перед тобой ни в чем не виновата. А теперь прощайте. Я не хочу больше быть поводом для семейных сцен.
Он махнул рукой Эллию и вместе с ним покинул каморку, унося в душе раздражение и разочарование, больше не удостоив Антонию ни единым взглядом. Ей вдруг показалось, что весь солнечный свет, затопляющий комнатку, разом померк, вытек вслед за исчезнувшим за захлопнувшейся дверью Корнелием.
Кастор перебрался на табурет. Хмурый взор уперся сначала в валяющийся на столе кошелек, потом в красное платье, уложенное рядом.
– Ты спала с ним, чтобы достать врача и деньги? – поинтересовался он, хватая и разворачивая тунику, – Это та тряпка, которой ты надеялась его прельстить?
– Нет, это все не так, – устало прошептала она, бледнея и дрожа под его тяжелым взглядом, – Я взяла платье у соседки, чтобы было в чем петь на свадьбе у булочника. Ты же знаешь, я неплохо пою. Булочник пригласил меня и обещал заплатить. Но там все так напились, что про меня просто забыли, и я ушла ни с чем. Я пыталась заработать, Кастор. Тебя не было, и я не знала откуда мне взять денег. Я пыталась заработать, как могла.
Она говорила быстро и отчаянно, но Кастор явно не верил ни одному слову.
– Поэтому ты бросилась в постель к этому? – выкрикнул он, – Я вижу ты неплохо постаралась, раз он так бегает вокруг тебя.
– Это неправда, Кастор! Пожалуйста, прекрати и поверь мне!
– Ты лгунья!
Кастор вскочил на ноги, подлетев к Антонии, сжал ладонями ее испуганное лицо.
– Я ездил в Равенну, пытался подзаработать денег нам на свадьбу. А ты тем временем предавалась здесь разврату?
– Нет! Это совсем не так!
Он ударил ее по лицу. Она с громким криком отлетела к стене, из рассеченной скулы потекла кровь.
– Подлая тварь! Ты не стоишь ни прощения, ни жалости! – прошипел он, опять нависая над ней, – Я освобождаю тебя от своего слова. Такая ты мне не нужна!
Он схватил ее за руку, на которой она носила его простенькое колечко, рванул кольцо себе, едва не оторвав ей палец и с рычанием бросился за дверь.
Антония, вся дрожа от пережитого, села на ложе рядом с отцом. Стыд, боль и чувство невосполнимой потери мучили ее. Отец смотрел на нее широко открытыми глазами. Потом с трудом поднял исхудавшую руку, погладил ее по голове.
– Ты правда отдала себя этому патрицию? Зачем? Твоя жертва ужасна! Я не стою ее.
Голос его был тих и печален. Девушка поспешно вскинула голову. Заметила слезы в глазах старика. Такая жертва совсем не казалась ей ужасной в применении к Корнелию, но ведь, на самом деле, не было ничего!
– Нет, отец, – произнесла она, – Не было никакой жертвы. Я также невинна, как в тот день, когда матушка произвела меня на свет.
– Это правда?
– Конечно, правда. Когда ты поправишься, я расскажу тебе об одном великодушном человеке, который помог нам, ничего не требуя взамен.
Глава 3 Сделка
Сестра Корнелия Юлия была старше своего брата на 2 года. Она вышла замуж очень рано, когда ей не исполнилось еще четырнадцати лет, за старого приятеля своего отца, магистрата Юлия Публия Гая.
Такие браки были в порядке вещей. Отцы не спрашивали мнения своих дочерей, когда выдавали их замуж. В расчет принимались лишь деньги и связи.
Не знавшая мужчин до того дня, Юлия пришла в ужас после первой брачной ночи, долго плакала, вспоминая прежнюю беззаботную жизнь. Вскоре она нашла утешение в управлении домом. Ей пришлась по душе новая роль полновластной хозяйки. Позднее Юлия начала видеть то, что было скрыто от нее прежде, когда она смотрела на мир глазами невинного ребенка. Она узнала, что есть женщины, для которых муж не единственный мужчина на свете. И также вели себя мужчины, даже ее муж не был исключением. В свои пятьдесят с лишним лет он считал себя неотразимым и был страшно падок до женского общества.
Впервые она изменила мужу в семнадцать лет с преторианским центурионом, который будучи в нее влюбленным попадался ей на глаза повсюду, куда бы она ни шла. Затем ее соблазнил сын одного из магистратов, друзей мужа, часто бывающих у них дома. Уверившись в своей неотразимости, она принялась пробовать свои чары на всех подряд. Потянулась череда любовников от домашних рабов до коллег ее мужа. Юлия соблазняла и бросала, иногда увлекаясь кем-то на несколько месяцев, иногда обрывая связь уже через пару дней. Все ее любовники, как это ни странно, оставались ее преданными друзьями и ничего не имели против возобновления отношений. Юлия не считала себя развратницей. Все в ее окружении поступали точно также. Ее муж, ее первый наставник, частенько брал чужих жен прямо в супружеской спальне, практически на глазах своей молодой жены.
В последний декабрьский день солнце все-таки вышло из-за туч, заиграло на мокрых, покрывающихся наледью мостовых. Люди обрадованно засуетились, пригретые солнечными лучами. Несмотря на небольшой морозец, народу на улицах заметно прибавилось. На священной дороге открылись лавки ювелиров, ожил проспавший несколько дней Аргилет, где вели торговлю книгопродавцы и сапожники. Забурлила шумная Субура, вернулась жизнь на высохший Велабрский рынок, богатый сырами и копчеными колбасами. Множество других улочек и переулков наполнялись топотом ног, шумом голосов, лаем собак… Форумы заполнились жалобщиками, ответчиками, адвокатами и обвинителями, преступниками и свидетелями преступлений, а также жадной до зрелищ толпой зевак.
Между тем в традиционно аристократических районах города было тихо и спокойно. Только изредка пробегал мальчишка раб, направляясь на соседнюю улицу с каким-нибудь поручением, весело переговариваясь, проходили с корзинами служанки, груженые снедью, закупленной на Субуре или Велабре. На вершине Авентина, с видом на Большой цирк, стоял дом Юлия Публия Гая. Между приклеившихся к нему с разных сторон пестро раскрашенных особняков он выделялся крупными размерами и простотой отделки. Он был построен из серого камня, без всяких украшений по фасаду, широкая лестница вела к двустворчатой входной двери, в которую свободно мог войти слон. Дом впечатлял размерами и напоминал скорее военную крепость нежели жилое здание. Каменный навес над входом держали четырехгранные столбы, а на навесе, дабы не пропадало место, располагался балкон, с каменным же ограждением. Длинный и узкий балкон был устроен также с другой стороны. Отсюда в праздничные дни можно было наблюдать пестрое столпотворение в самом цирке, вокруг него и на ведущих к нему улицах, а при желании разглядеть даже цвета соревнующихся колесниц.
Сейчас на балконе стоял сам хозяин дома. Это был наполовину лысый, дородный, если не сказать более, мужчина, коротконогий, с заплывшим жиром лицом и толстыми губами. Одетый в просторный дорожный плащ, подбитый куницей, он смотрел на пустой цирк, где возницы разминали лошадей, а уборщики скребли нижний каменный ярус амфитеатра. Через день должны были состояться бега, устраиваемые вступающими в должность консулами, но Юлий уезжал из Рима, поэтому с некоторой долей сожаления смотрел на эти предпраздничные приготовления. Позади Юлия замер в ожидании молодой человек, чья смуглая кожа, особый разрез глаз и рисунок губ, выдавали в нем уроженца Египта. Он был высок и мускулист.