Лучи из пепла
Шрифт:
— Он единственный взрослый, которого я никогда не боялся, — рассказывал мне один из ребятишек-сирот.
Кавамото принадлежит к числу основателей Союза жертв атомной бомбы («Гэмбаку хигайся но кай»), созданного по инициативе писателя Томоэ Ямасиро в августе 1952 года. Вначале Союз объединял всего лишь около пятнадцати «хигайся». Члены Союза собирались в церкви пастора Танимото. Однако некоторым из них показалось, что пастор хочет обратить их в христианство. После этого они стали встречаться в сарае торговца сувенирами Киккава. Тут они чувствовали себя свободно: никого не надо было стесняться, ничего не надо было скрывать, можно было вволю поговорить друг с другом. Все началось с рассказов о «том дне», но потом это переросло в нечто большее: жертвы «пикадона» решили информировать общественность о судьбе «атомных парий» и потребовать у властей реальной помощи для безвинно страдающих людей.
Бродячая театральная труппа «Синкё» предоставила в распоряжение Союза свой сбор от спектаклей, показанных в Хиросиме. В результате этого Союз получил возможность арендовать небольшое помещение и нанять секретаршу. Теперь сюда могли прийти за советом все люди, пострадавшие от атомной бомбы. Первой секретаршей Союза жертв атомной бомбы стала приятельница Кавамото — Токиэ Уэмацу. Жалованье ей предполагалось выплачивать из ежемесячных пожертвований различных торговых предприятий Хиросимы, имевших специальные благотворительные фонды.
Миниатюрная «девушка с палочкой» уже давно перестала быть тем изнеженным и чувствительным созданием, каким была несколько лет назад, когда Итиро познакомился с ней на уроках английского языка в христианской общине. Жестокая борьба за существование, несказанно тяжелая работа в швейных мастерских, когда Токиэ не имела возможности даже встречаться с Кавамото, и, наконец, опасная болезнь отца совершенно преобразили девушку: она стала решительной и упорной, энергичной и даже властной. Каждое утро Токиэ, хромая, брела из отчего дома на другой конец города — в Ниси Кания-Тё, где на территории газового завода помещался Союз. Денег на трамвай у девушки никогда не было. Если Токиэ засиживалась допоздна или если на улице шел дождь и было очень грязно, она и вовсе не возвращалась домой, а приготовляла себе постель в той комнате, где работала, сдвинув вместе несколько стульев.
Собственно говоря, Токиэ должна была получать 4500 иен ежемесячно. Но платили ей очень нерегулярно, ибо финансы Союза находились большей частью в плачевном состоянии, особенно с тех пор, как распространился слух, будто его члены — коммунисты… А дома сестра спрашивала Токиэ:
— Токи-тян, ты уже получила жалованье?
— Нет, но сегодня обязательно потребую его.
При этом девушка точно знала, что она и не заикнется о деньгах: все равно это не поможет. Хочешь не хочешь, а придется заложить свое пальто и сказать, что деньги получены в Союзе. Токиэ решила продержаться на своей новой работе как можно дольше. Ей опостылели мастерские, поставляющие товар магазинам готового платья; работа швеи казалась ей бессмысленной и бесперспективной; впервые у девушки появилось чувство, что она делает нечто важное. Это помогало ей переносить все невзгоды и разочарования.
«Я была потрясена, — рассказывает Токиэ, — когда услышала доктора Мицуо Такэтами, приехавшего в Хиросиму в 1952 году. Только на его лекции я поняла, какой вред приносит радиоактивность. Если тысячи людей до сих пор проявляют поразительную беззаботность в этом отношении, если многие жертвы атомной бомбы не принимают всерьез даже своих собственных недомоганий, то объясняется все это тем, что они не знают фактов. Лишь сейчас мы начинаем догадываться, какими длительными будут страдания, выпавшие на долю людей из-за чудовищной атомной бомбы. До встречи с Такэтами я сама весьма смутно представляла себе, что за «ужасная штука» атомная бомба; лишь теперь в голове у меня прояснилось.
С некоторых пор мы снимали помещение для Союза у одной «атомной вдовы», которая жила со своей глухой матерью и тремя детьми. В эту комнату собирались жертвы «пикадона». Больше всех о нас заботилась старуха, потерявшая слух от атомного взрыва. Именно тогда я научилась объясняться с помощью рук, глаз, а в крайнем случае… даже ног. Все мы пережили атомную катастрофу и, как могли, старались утешить друг друга. Мы хотели понять друг друга. Правда, я не раз слышала слова, продиктованные малодушием:
— Все это не имеет смысла, — говорили люди, — не стоит даже рот открывать.
Но я не хотела так быстро сдаваться.
— Если мы наконец не поднимем голос протеста, то упустим свой последний шанс, — возражала я.
Я повторяла эти слова по нескольку раз подряд. Мне нельзя было терять терпение. Хотя и нерешительно, но люди все же начали тянуться к своим товарищам по несчастью, а ведь раньше они замыкались в себе и заботились только о себе. Теперь то один, то другой говорил мне:
— Вы совсем замерзли, погрейте руки у печки. Я воспринимала их заботу как добрый знак.
Однажды в Союз пришло письмо от одного из его членов. Неизвестный мне человек писал, что наши встречи были для него самыми счастливыми часами после «пикадона». Прочтя это письмо, мы забыли об усталости, голоде, постоянной нехватке денег…»
В конце зимы 1953 года, когда начали цвести персики, состояние отца Уэмацу резко ухудшилось.
«Он уже почти не приходил в сознание, — вспоминает Токиэ. — Дни и ночи напролет раздавались его стоны, последние силы покидали больного.
За четыре дня до смерти отца к нам в дом явились агенты электрической компании и начали угрожать, что отключат свет, если мы немедленно не заплатим. Отцу уже трудно было говорить, и он со слезами на глазах лепетал, обращаясь к агентам:
— Мне очень жаль, что я доставляю вам столько хлопот.
Он умер в глубокой бедности. Ах, если бы он вовремя обратился к врачу! Быть может, его еще можно было спасти. Но он работал не разгибая спины, до тех пор пока не оказался выжатым как лимон.
Атомная бомба вначале лишила отца куска хлеба, а потом отобрала у него и саму жизнь.
В день похорон, 9 марта, к дому подъехал джип с представителями АБКК, которые попросили у нас разрешения вскрыть тело отца. Они утверждали, что вскрытие принесет пользу человечеству и что отец, мол, наверняка не имел бы ничего против.
Американцы сбросили атомную бомбу, превратившую жизнь моего несчастного отца в одну сплошную муку. Они виноваты в том, что отец должен был работать до тех пор, пока не загубил себя окончательно. А теперь те же самые американцы являются к нам, чтобы использовать для своих целей его бедное, бездыханное тело!»
— Я не отдам вам своего мертвого отца, — сказала Токиэ Уэмацу почти беззвучным от подавляемого гнева голосом.
Визит представителей АБКК, или contactors («вербовщиков»), как их называли, был вызван официальным извещением о смерти Уэмацу. Они приходили ко всем без исключения семьям, где кто-либо умирал, как предполагали, от лучевой болезни. В ответ на слова Токиэ они, не моргнув глазом, выразили соболезнование и записали в своих формулярах: «Ref». Это означало «Refusal» (отказ). По этой все больше разбухавшей графе — поскольку пассивное сопротивление работе Атомной комиссии в Хиросиме неуклонно возрастало — и был проведен Уэмацу в статистике АБКК. Для АБКК он стал одним из тех мертвецов, которые, «к сожалению, из-за предубежденности родственников должны считаться потерянными для науки».