Чтение онлайн

— В старшей школе совсем не остается времени на половые исследования, — заметила Сэнди.

— А меня они, похоже, вообще перестали интересовать, — откликнулась Дженни.

Странным образом это оказалось правдой: она больше никогда не испытывала того, раннего эротического волнения, пока совершенно неожиданно это не случилось с ней снова почти в сорокалетием возрасте, когда она уже была актрисой — весьма посредственной — и женой театрального импресарио. Как-то в Риме, пережидая дождь под портиком знаменитого здания, она оказалась рядом с малознакомым мужчиной и с удивлением снова почувствовала радостно-беззаботное сексуальное возбуждение, всеохватывающее — то ли физическое, то ли душевное — состояние, не поддающееся точному определению; наверняка она могла сказать лишь, что в нем был тот давно утраченный простодушный восторг, какой она последний раз переживала в одиннадцатилетнем возрасте. И она подумала, что влюбилась в того мужчину, которого, как она полагала, по-своему тоже влекло к ней из его собственного мира, чьи внутренние связи были ей совершенно неведомы. Из этого ничего не могло выйти, так как Дженни состояла во вполне благополучном браке уже шестнадцать лет, однако этот короткий эпизод неизменно, когда бы она ни вспоминала его впоследствии, вызывал у нее изумление и заставлял задумываться о таящихся повсюду скрытых возможностях.

— Экономка мистера Лаутера, — сказала мисс Броди как-то в субботу днем, — ушла от него. Это в высшей степени неблагодарно с ее стороны — вести хозяйство в его крэмондском доме ничего не стоит. Мне, как вы знаете, она никогда не нравилась. Думаю, она не могла смириться с моим положением друга и конфидентки мистера Лаутера, мои визиты ее явно раздражали. Мистер Лаутер сейчас пишет музыку к одной песне и нуждается в поддержке.

В следующую субботу она сказала девочкам, что сестры-рукодельницы, мисс Эллен и мисс Элисон Керр, временно подрядились вести хозяйство мистера Лаутера, поскольку живут неподалеку от Крэмонда.

— Похоже, эти сестры очень любопытны, — заметила мисс Броди. — У них слишком тесные отношения с мисс Скелетон и Шотландской Церковью.

Один час каждую субботу они посвящали греческому языку: она настояла, чтобы Дженни и Сэнди, изучая его, параллельно учили и ее.

— Это традиционная практика, — сообщила она. — В былые времена многие семьи могли позволить себе послать в школу только одного ребенка, и по вечерам этот единственный домашний учитель делился с братьями и сестрами знаниями, какие приобрел утром. Мне давно хотелось выучить греческий, а вам такая система поможет закреплять знания. Джон Стюарт Милль [35] в пятилетием возрасте имел обыкновение вставать на рассвете, чтобы учить греческий, а тем, чем Джон Стюарт Милль мог заниматься в раннем детстве на рассвете, я в расцвете лет вполне могу заниматься днем по субботам.

Она делала успехи, хотя немного путалась в произношении, потому что Дженни и Сэнди, по очереди передававшие ей накопленные за неделю знания, порой расходились в толкованиях. Но, так или иначе, она была решительно настроена войти в новую жизнь своих девочек и делить ее с ними, высмеивая все, что не относилось, с ее точки зрения, к гуманитарной сфере или не входило в сферу ее влияния.

Например, она говорила:

— Очень остроумно утверждать, что прямая линия — кратчайшее расстояние между двумя точками или что окружность это фигура на плоскости, состоящая из одной линии, каждая точка которой расположена на одинаковом расстоянии от центра. Но это банальные истины. Каждому и так понятно, что такое прямая и окружность.

В конце первого семестра, после экзаменов, просматривая задачи, которые были им предложены, она зачитывала вслух наиболее уязвимые вопросы, комментируя их с великим презрением: «Мойщик окон несет стандартную шестидесятифунтовую лестницу длиной 15 футов, на одном конце которой висит ведро с водой весом в 40 фунтов. На каком расстоянии от концов он должен держать лестницу, чтобы нести ее горизонтально? Где находится центр тяжести его груза?»

Прочтя это, мисс Броди еще раз посмотрела на условия задачи так, словно не могла поверить своим глазам. Не раз она давала понять девочкам, что решение подобных задач не принесло бы никакой пользы ни Сибил Торндайк, ни Анне Павловой, ни покойной Елене Троянской.

Но клан Броди пока все же находился под большим впечатлением от новых предметов. В последующие годы, когда язык физики и химии, алгебры и геометрии утратил для них изначальную загадочность и каждый из этих предметов превратился всего лишь в отдельный сегмент рутинной школьной программы, по-своему скучный и требующий больших усилий, все было уже не так. Даже Моника Дуглас, которая позднее обнаружила такие блестящие способности к математике, уже практически никогда не испытывала такого восторженного удовлетворения, как тогда, когда первый раз вычла икс из игрека, а разность — из «а»; никогда больше не выглядела она такой счастливой.

Роуз Стэнли во время первого семестра на уроках биологии самозабвенно резала червей, а спустя два семестра вздрагивала при одной только мысли об этом и вовсе забросила биологию. Юнис Гардинер так увлеклась Промышленной революцией со всеми ее достижениями и издержками, что учительница истории, коммунистка-вегетарианка, возлагала на нее большие надежды, но они рухнули через несколько месяцев, когда Юнис вернулась к чтению романов о жизни Марии, королевы Шотландской. Сэнди со своим отвратительным почерком часами выписывала в тетрадке греческие буквы ровными строчками, а Дженни так же восторженно зарисовывала лабораторное оборудование в тетради по химии. Даже бестолочь Мэри Макгрегор с изумлением обнаружила, что понимает «Галльские войны» Цезаря, не требовавшие особых усилий со стороны ее ущербного воображения и с точки зрения языка бывшие для нее доступней, чем английские правописание и фонетика, пока однажды из эссе, которое ей было задано написать, не выяснилось, что она все время считала этот документ относящимся к временам Сэмюэла Пипса [36] ; а после этого Мэри еще раз подтвердила свою репутацию дурехи, когда, измученная наводящими вопросами, призналась покатывавшемуся со смеху классу, что в ее понимании латынь и стенография — одно и то же.

Мисс Броди отважно, не уступая девочкам в энтузиазме, который сама же в них и посеяла, сражалась со всем этим в течение нескольких первых месяцев, когда школа высшей ступени еще держала в плену обаяния ее клан. Одержав победу в битве против командного духа, она не успокоилась. Даже тогда было очевидно, что главная ее забота состояла в том, чтобы девочки лично не привязались к кому-нибудь из преподавателей старшей школы, однако она тщательно избегала прямых выпадов, поскольку сами эти преподавательницы были полностью равнодушны к ее выводку.

К летнему семестру любимыми уроками девочек стали те, что они бездумно проводили в гимнастическом зале, где раскачивались на параллельных брусьях, свисали вниз головой со шведской стенки или, перебирая руками, коленками и ступнями, карабкались к потолку по канату, как обезьяны по тропическим лианам, пытаясь угнаться за проворной Юнис Гардинер, а учительница физкультуры, худая, как струнка, седоволосая женщина, показывала им, что делать, и выкрикивала команды с сильным шотландским акцентом, перемежая их короткими приступами кашля, из-за которого ее впоследствии отправили в санаторий в Швейцарию.

К началу летнего семестра, чтобы разогнать то и дело накатывавшую скуку и совместить насущные требования рабочего дня с любовью к мисс Броди, Сэнди и Дженни начали в шутку применять к ней вновь полученные знания. «Если мисс Броди взвесить в воздухе, а затем в воде…» А когда мистер Лаутер на уроке пения бывал немного не в себе, они напоминали друг другу, что погруженная в него мисс Броди вытеснила из Гордона Лаутера количество субстанции, весом равное ее собственному.

В конце весны тысяча девятьсот тридцать третьего года субботние уроки греческого у мисс Броди подошли к концу, поскольку вступили в противоречие с интересами мистера Лаутера, которого в его крэмондском доме, где девочки еще не бывали, весьма охотно обслуживали учительницы рукоделия мисс Эллен и мисс Элисон Керр. Жили они неподалеку, и им нетрудно было после работы по очереди приходить к нему, готовить ужин и оставлять все, что нужно, для завтрака; это не только не было трудно, это доставляло им удовлетворение как совершение доброго деяния, а также давало достойный способ подзаработать. По субботам либо мисс Эллен, либо мисс Элисон сортировали белье мистера Лаутера для стирки и наводили порядок в доме. Иногда в субботу утром они приходили вдвоем: мисс Эллен присматривала за женщиной, которая делала генеральную уборку, а мисс Элисон закупала продукты на неделю. Никогда еще в своей жизни они не были такими деловитыми и не чувствовали себя такими полезными, особенно с тех пор, как умерла их старшая сестра, которая всегда говорила им, чем занять себя в свободное время, когда оно выпадало, поэтому мисс Элисон так и не смогла привыкнуть к тому, что ее называли мисс Керр, а мисс Эллен в отсутствие указаний покойной мисс Керр так и не решилась сходить в библиотеку и выбрать себе книгу.

Но сестра священника, скелетоподобная мисс Скелетон, исподтишка начала прибирать к рукам функции их покойной сестры. Как выяснилось впоследствии, она одобрила их договоренность с Гордоном Лаутером и подбивала сестер перевести ее на постоянную основу — ради их блага, а также из собственных соображений, связанных с мисс Броди.

До того момента визиты мисс Броди к мистеру Лаутеру ограничивались воскресеньями. Утром в этот день она всегда ходила в церковь, по расписанию знакомясь с разными конфессиями и сектами, включая Свободные церкви Шотландии, государственную церковь Шотландии, методистскую и епископальную церкви, а также любые другие, какие ей удавалось открыть для себя, за исключением римско-католической. Ее предубеждение против римско-католической церкви зиждилось на убеждении, будто это церковь, требующая нерассуждающего поклонения, и будто католиками становятся только люди, не желающие думать самостоятельно. В некотором роде это было странно, потому что ее темпераменту подходила именно католическая церковь; вероятно, она, при строгости католической церковной дисциплины, могла бы вобрать в себя то воспаряющий, то срывающийся в пучину дух мисс Броди и смягчить его, она могла бы даже сделать ее вполне обычным человеком. Но, возможно, как раз поэтому мисс Броди и сторонилась ее и, несмотря на страстную любовь к Италии, когда речь заходила о католичестве, мобилизовала всю свою эдинбургскую непреклонность, хотя обычно та не особенно бросалась в глаза. Итак, она совершала обход разных некатолических церквей, не пропуская почти ни одного воскресного утра. Она ничуть не сомневалась — и всем давала это понять, — что Бог всегда на ее стороне, куда бы ни направила она свои стопы, и поэтому не испытывала никаких сомнений и не чувствовала себя ханжой в вопросах веры, при том что одновременно спала с учителем пения. Точно так же, как к опрометчивым действиям человека может привести преувеличенное чувство вины, к ним же приводил мисс Броди недостаток этого чувства.