Чтение онлайн

Его тронуло волнение учителя.

— Я сегодня не собираюсь слушать, — сказала Бонни, — мне не вытерпеть замечаний Джун Рауб.

Искоса поглядев на нее, доктор Стокстилл сказал:

— Вы ведь можете стать главой общины на следующий месяц.

— Думаю, что Джун нуждается в лечении у психоаналитика, — сказала Бонни доктору. — Она так агрессивна и мужеподобна, это неестественно. Почему бы вам не увести ее куда-нибудь и не дать ей пару сеансов психотерапии?

Стокстилл сказал:

— Опять посылаете мне пациента, Бонни? Я пока еще помню предыдущего…

Трудно было бы забыть, думал он, потому что это случилось в тот самый день, когда на заливы упали бомбы. Годы назад. В прежнем воплощении, как сказал бы Хоппи.

— Вы добились бы улучшения, — сказала Бонни, — если бы начали лечить его. Просто времени не хватило…

— Спасибо за защиту, Бонни, — улыбнулся он.

Мистер Остуриас сказал:

— Кстати, доктор, мне довелось сегодня наблюдать за странным поведением нашего маленького фокомелуса. Я бы хотел знать ваше мнение, когда представится возможность. Должен сказать, что он привел меня в недоумение… я удивляюсь ему. Способность противостоять неблагоприятным условиям у Хоппи, конечно, есть. Это вселяет мужество во всех нас, если вы понимаете, что я имею в виду… — Учитель остановился. — Но пора в зал.

Стокстилл сказал Бонни:

— Кто-то говорил мне, что Дангерфильд как-то упоминал вашего старого приятеля.

— Упоминал Бруно? — Бонни сразу же оживилась. — Он уцелел, да? Я была уверена, что он жив.

— Нет, этого Дангерфильд не говорил. Он сказал что-то ехидное о первой великой Катастрофе. Вы помните 1972-й?

— Да, — коротко ответила она. — Я помню.

— Дангерфильд, как мне рассказывали… — На самом деле он прекрасно помнил, кто рассказал ему о словах Дангерфильда. Это была Джун Рауб, но ему не хотелось еще больше настраивать Бонни против нее. — Вот, что он сказал: «Сейчас мы все живем в катастрофе Блутгельда, мы все — привидения 72-го». Конечно, это не так уж оригинально, мы слышали такое и раньше. Мне просто недоставало того напора, с каким Дангерфильд сказал это… Тут все дело в его манере речи. Никто, кроме него, так не скажет.

Задержавшись у дверей в Форестер-холл, мистер Остуриас повернулся и прислушался к их разговору, затем вмешался.

— Бонни, — спросил он, — вы знали Бруно Блутгельда перед Катастрофой?

— Да, — ответила она, — я некоторое время работала в Ливерморе.

— Сейчас он, конечно, мертв…

— Я всегда думала, что он жив, — задумчиво сказала Бонни, — он был или есть — великий человек. То, что случилось в 72-м, не его ошибка. Только тот, кто ничего о нем не знает, считает его виновным.

Не сказав ни слова, мистер Остуриас повернулся к ней спиной, поднялся по ступенькам холла и ушел.

— В одном вас нельзя обвинить, — заметил Стокстилл, — в скрытности.

— Кто-то должен сказать людям правду, — возмутилась Бонни. — Он судит о Бруно, начитавшись газет. Эти газеты! Единственное, чем наша жизнь стала лучше, так это тем, что исчезли все газеты, если не считать эту маленькую глупую «Ньюс энд Вьюс», которую я лично газетой не считаю. О Дангерфильде так не скажешь: он не лжец.

Вслед за мистером Остуриасом Бонни и доктор прошли в заполненный до отказа Форестер-холл, чтобы послушать передачу, которую Дангерфильд вел для них с сателлита.

Слушая знакомый голос, пробивающийся через атмосферные помехи, мистер Остуриас думал о Бруно Блутгельде и о том, что, может быть, физику удалось выжить. Возможно, Бонни и права. Она знала этого человека, и, как он мог понять из ее разговора с доктором Стокстиллом (подслушивание — опасное занятие в наши дни, но он не мог устоять), она послала Блутгельда к психиатру для лечения… подтверждая этим одно из глубочайших убеждений самого мистера Остуриаса, что доктор Блутгельд был психически болен в течение нескольких последних лет перед Катастрофой — был опасным безумцем, и это проявлялось в его личной и — что более важно — в его общественной жизни.

Собственно, в этом никто не сомневался. Общество на свой лад отдавало себе отчет, что с этим человеком творится неладное, что в публичных выступлениях физика присутствует какая-то навязчивая идея, патология, и мучительная гримаса, искажающая его лицо, как бы находит отражение и в его речах. Он говорил об изощренной тактике врага, систематически разлагающего государственные учреждения и организации, даже дом и семью. Блутгельд видел врага повсюду — в книгах и фильмах, людях и политических организациях, придерживавшихся взглядов, отличных от его собственных. Конечно, он сделал все возможное, чтобы придать своим взглядам наукообразный вид; он не был разглагольствующим недоучкой из заштатного городка на Юге. Нет, Блутгельд излагал свои теории в интеллигентной, возвышенной, хорошо продуманной манере. Но, на поверку, они были не более разумны, не более рациональны и не более трезвы, чем бредовые речи пьяницы и женоненавистника Джо Маккарти или ему подобных.

Надо сказать, что в свои студенческие годы мистер Остуриас однажды встречал Джо Маккарти и нашел его довольно приятным. Но ничего приятного не было в Бруно Блутгельде, а мистер Остуриас тоже встречал его, и не просто встречал. Оба они состояли в штате Калифорнийского университета в одно и то же время, хотя, конечно, Блутгельд был профессором, начальником отдела, а Остуриас — простым преподавателем. Но они часто встречались и спорили, сталкиваясь в коридорах после занятий — и на людях, и один на один. В конце концов, именно Блутгельд организовал увольнение Остуриаса.

Это было легко, потому что мистер Остуриас всячески поддерживал небольшие, радикально настроенные студенческие группы, выступавшие за мир с Китаем и Советским Союзом; вдобавок он был против испытаний бомбы, на которых доктор Блутгельд настаивал даже после 1972 года. Он непочтительно отзывался об испытаниях 72-го и называл их примером психотического мышления в высших научных кругах… — реплика, направленная в Блутгельда и, без сомнения, так и понятая им.

Кто трогает змею — рискует быть укушенным, думал мистер Остуриас; увольнение не удивило его, но еще больше укрепило его взгляды. Возможно, что если бы Блутгельд дал себе труд подумать… Но, скорее всего, Блутгельд никогда больше не думал о случившемся; Остуриас был рядовым преподавателем, и университет не заметил его отсутствия — все шло по-прежнему, чего, без сомнения, и хотел Блутгельд.

Я должен поговорить с Бонни Келлер, сказал себе Остуриас. Я должен выяснить все, что ей известно об этом человеке. Она всегда с удовольствием вступает в разговоры, так что здесь проблем не будет. Мне интересно также, что может сообщить на эту тему доктор Стокстилл. Я уверен, если он видел Блутгельда хотя бы раз, то в состоянии подтвердить мой диагноз: параноидальная шизофрения.

Из громкоговорителя доносился голос Уолта Дангерфильда, монотонно читающего «Бремя страстей человеческих», и мистер Остуриас начал внимательно слушать, как всегда захваченный силой повествования. Проблемы, которые казались ему важными в старые дни, думал он: невозможность убежать от страстей, от несчастливых человеческих связей… Сейчас мы рады ЛЮБОЙ человеческой связи. Мы многому научились.

Сидя неподалеку от школьного учителя, Бонни Келлер думала: еще один ищет Бруно. Еще один осуждает его, делает козлом отпущения за все случившееся. Как будто ОДИН ЧЕЛОВЕК мог вызвать мировую войну и принести смерть миллионам, даже если бы хотел.

С моей помощью, сказала она себе, вы его не найдете. Я могла бы очень помочь вам, мистер Остуриас, но я не стану. Поэтому возвращайтесь назад к вашей маленькой пачке книг без обложек и к вашей охоте за грибами. Забудьте о Бруно Блутгельде, или, вернее, о мистере Тризе, как он называет себя сейчас. С того самого дня семь лет назад, когда начали падать бомбы и он шел среди развалин Беркли и не мог, как и все мы, понять — что же произошло?