Чтение онлайн

Посудная история на даче особенно наглядно демонстрирует смену моды. Посуда долговечней носильных вещей, и что-что, а она в любом случае найдёт своё место в дачном хозяйстве. В старый котелок, к примеру, собирают золу, в прохудившихся вёдрах всех мастей держат опилки, навоз, торф, песок и щепки для розжига. В раритетном ковшике синей эмали, в котором мне готовили манную кашу в детстве, варят яйца, а старый кофейник 60-х иногда пригождается по прямому назначению. Армада кастрюль, сопоставимая по количеству с армией Цинь Шихуанди, – неприкосновенна. Их явная избыточность полностью оправдывает себя в грибные годы, когда небольшая веранда на время превращается в заготовительный конвейер. При промывке грибов, ясное дело, не обойтись без детской ванночки. А старинный эмалированный дуршлаг, величиной с детский горшок, незаменим при засолке грибов. Металлические миски, которых и след простыл в московских квартирах, на даче – бессмертны.

Отдельный респект – старой мебели. Её разномастные представители по мере своих скромных стилистических возможностей обуючивают комнаты и веранды, напоминая каждый о своей былой славе, сменившейся на участь изгнанника. Они скрипят, кряхтят, хромают иногда, но, смиренно сохраняя достоинство, служат до конца своим хозяевам. Именно мебель в первую очередь – источник того умопомрачительного запаха, бьющего под дых своей неповторимостью, когда перешагиваешь порог открытого после зимы дома. Кисловатый, древесный, смолисто-густой, терпкий, слегка плесневый, с нотками сырости, он шибает в нос, и ты вдыхаешь его широко открытыми ноздрями до подкашивания коленок, пока не вынырнешь из его глубины на поверхность.

Стиль жизни на даче во многом зависит от способа добывать воду. Тем, течёт ли она вольно из вашего крана или вы таскаете её на горбу, определяется ваша водоёмкость. То есть то, сколько воды вы потребляете на душу и тело населения. Самый распространённый и трудоёмкий путь – носить её из колонки или колодца. Принесённые вёдра ставят на веранде на специальную лавку, закрывают крышками, а сверху кладут ковшик или громадную кружку – черпать воду.

Чтобы заполучить ведро воды, его как минимум надо накачать или зачерпнуть из колодца, а потом принести. Обычно носят по два ведра: во-первых, для равновесия; во-вторых, чтоб два раза машину не гонять. Коромыслами, конечно, уже никто не пользуется, хотя я застала этот экзотический атрибут в деревне, где колодец стоял посередине деревни, а дом, где мы жили, был на краю. В руках ведра не дотащить – далеко. Только на коромысле. А оно требует особого гимнастического навыка владения телом. В противном случае жёсткая деревянная палка, вдавленная с адской силой в плечо, больше походит на орудие инквизиции. Доставленная таким образом вода становится на вес золота, а весь дачный уклад в результате вертится вокруг драгоценной влаги. Расходуют её экономно и по делу, отмеряя с аптечной точностью.

Умение вытащить ведро воды из колодца тоже за понюшку табака не купишь. Спущенное с цепи вниз ведро может попросту брякнуться на бок и, плавая по поверхности воды, ни в какую не захотеть зачерпнуть её. Тогда придётся покрутить чугунную ручку, подтянуть цепочку и вторично обрушить неслуха в ледяную пучину. Когда ведро наконец захлебнётся, цепь сразу натянется, и тогда уже можно поднимать его, усилием всего тела поворачивая ворот. В конце подъёма в ход идут уже обе руки, особенно когда колодец глубокий. Намотав цепь до упора, надо левой рукой ухватить ручку тяжеленного ведра, а правой слегка приотпустить цепь, чтобы её хватило дотянуть снаряд до края сруба. И только потом резко дёрнуть ведро и поставить на бревенчатый край. Затем снять ведро трясущимися руками, наплескав воды в ботинки, и только теперь выдохнуть. Если в самый ответственный момент хватать ведро двумя руками, забыв про ручку, как делают простофили, вал мгновенно раскручивается в обратную сторону и полный сосуд ухает в преисподнюю и насмехается над вами оттуда, требуя повторить трюк.

Для многих домов без водопровода до сих пор актуально примитивное и потому универсальное устройство под названием умывальник, в просторечии рукомойник.

У некоторых моих друзей на дачах, не так уж далеко от Москвы, на столбиках во дворе или над раковиной на веранде прибито это гениальное приспособление. Мы все выросли с его прадедушкой – знаменитым Мойдодыром, грозным повелителем чистоты. В быту рукомойник – скромняга и работяга. Его длинный пестик терзают все кому не лень, колошматя по нему сложенными в лодочку ладонями. Он, однако, как стойкий оловянный солдатик, стоит на посту, сильно экономя воду, не давая пропасть ни единой лишней капле.

Дополнительными источниками влаги на даче служили бочки с водой, накопленной для технических нужд: для полива, мытья полов, постирушек и прочего. Эти уверенные в себе толстяки всегда притягивали меня одновременно своей надёжной основательностью и легкомысленным романтическим флёром. В них можно было просто набрать воды, а можно было заглянуть в бездну, где бликовал свет, мерцали отражения звёзд, изящно кружили орнаменты из опавших листьев и скользили водомерки, легкие, как дыхание. В жаркие лета бочки хранили прохладу и источали специфический густой болотный запах.

Баловали дачников и специальные устройства с бочкой, установленной наверху, гордо называемые душем. На деревянную будку в человеческий рост или просто на занавешенный шторами металлический каркас водружали бочку, приставляли к конструкции лестницу и, забираясь по ней, наполняли водой. Теоретически вода должна была прогреться и обрадовать посетителя купальни тёплым душем. Но на практике идиллия случалась редко. Как правило, тёпленькая шла первую минуту, чтобы расслабить купальщика. Но как только он начинал блаженно урчать, душ поддавал прохлады, да так, что к концу сеанса несчастный вылетал, трясясь от холода, едва успев смыть с себя пену. Среднерусские лета не особо жаловали жарой.

Ближе к нашему времени на дачах стали появляться водопроводы, качающие воду из специально пробуренных скважин. И это – величайшая отрада и облегчение дачного быта, радость и благо, когда одним поворотом крана ты включаешь нескончаемый живой поток.

Странное, как всё в СССР, ноу-хау – заказанное государством шествие, имитирующее народную волю. В нём всё было искусственно: насильное навязывание, крайняя формализация, раздутый пафос, ложный энтузиазм. Власть нуждалась в показухе и коллективном послушании, для чего сама и инициировала праздники. За исключением разве что Нового года и 8 Марта все они носили абсурдистский характер, но никому и в голову не приходило обсуждать их целесообразность. Госзаказ – великий и ужасный, как Гудвин, – не терпел отговорок, а подлежал обязательному исполнению. Упал-отжался и вперёд.

По всем мало-мальски значимым учреждениям рассылались разнарядки: сколько душ предоставить ненасытному Минотавру. От безвыходности демонстрациям отдавались, как нелюбимому мужу, по принципу стерпится-слюбится. Как говорится, за неимением гербовой пишем на простой. Но со временем люди адаптировались к обязаловке, и демонстрации в глазах самих участников стали превращаться во вполне привычное ритуальное мероприятие. Теперь, на расстоянии десятилетий, можно и умилиться всеобщему ликованию из-под палки и найти в нём эйфорическую составляющую. Но только на расстоянии.

Случалась манифестация единства партии и народа дважды в год: на Первомай и 7 ноября. В эти дни вождям особо не терпелось слиться с подданными, что автоматически обрекало граждан на участие в плановом торжественном сношении с властью. Самым противоестественным для меня лично было встать ни свет ни заря, да ещё в свой законный выходной. Остаться неохваченным шанса не было. Из всех радиоточек и телевизоров громыхали плакатные речёвки и здравицы в честь нашей борьбы и труда, трещали интервью с передовиками и низвергались громкоголосые марши. Знакомые чеканные голоса дикторов в такие дни становились немного опереточными: звенящими и задорными. Они задирали вверх интонацию, и каждая фраза заканчивалась на взводе, обещая дальше ещё более неслыханное продолжение. В перерывах между казёнными лозунгами и призывами, состоящими из абракадабрического набора слов, в эфир запускали бравурные победоносно-оптимистические песни, слова которых, мне кажется, впечатались в мою память навечно. Боюсь, услышь я сейчас хоть одну из них, немедленно вскинусь в кровати и начну рефлекторно дрыгать конечностями, как Джек Леммон после танго с миллионером из «В джазе только девушки».

Мамин институт был крупной организацией и должен был принимать участие в шествии. Поэтому несколько раз я оказывалась заложницей этого принудительного гулянья. Место сбора нашей колонны было на Петровке, в переулке вдоль сада Эрмитаж. В мае всё было сносно. Меня подкупали шариками и всеобщей заботой. А вот в начале ноября, когда в средней полосе как раз ударял первый мороз, 30-40-минутное топтание на промозглом утреннем холоде уже не оставляло надежды. Пока все собирались и получали отмашку на движение, ноги вмерзали в сапоги, а нос краснел снегирём. Подозреваю, что мужская часть компании подогревалась горячительным, иначе держать что-либо в руках было немыслимо. Потом всем раздавали какую-то фигню на палках в виде транспарантов и огромных бумажных гвоздик, и мы выдвигались в сторону Красной площади, чтобы слиться с такими же ликующими потоками из других районов.