Чтение онлайн

Он обошел несколько кварталов, установив, что никакого запаха бензина больше не ощущает. Что же касается шума велосипеда… он послышался и сейчас, отдаленный и смутный: велосипедист поспешно сворачивал в дальнем краю улицы.

Кто же этот велосипедист, проверяющий, явился ли он, Волох, на встречу? Откуда он знает место и точное время свидания? Или же Илона сообщила кому-то координаты? До сих пор их знали только он и она. Неужели попалась? И проговорилась на допросе, после пыток? Не верится. Быть может, никакого велосипедиста вообще не было? Был, это несомненно.

Все эти размышления ни капли не встревожили его, напротив, обрадовали: как бы там ни было, он не забыт. Пускай же видят, как пунктуально, строго соблюдая требования конспирации, является на встречи! Только кто это может быть?

Он снова проходит по улочке, параллельной той, на которой… Да вот же она! Она, Илона… Он даже прикрыл глаза рукой, не веря в такую удачу. Конечно, это Илона. Но почему тогда она так скоро пробегает по улице? Будто птица, сорвавшаяся с ветки. Даже свист крыльев стоит в ушах… Вот оно что: проверяет, один ли явился на встречу, не привел ли за собой хвоста… На ней темное, черное платье. Впрочем, нет — белое! Точно у невесты…

Так дальше не пойдет. Нужно взять себя в руки. Он ведет себя как одержимый. Только одержимостью можно объяснить такой резкий переход в ощущениях — от шороха велосипедных шин… до шороха птичьего крыла… шелеста платья!

Он решил не возвращаться домой, пока не раскроет тайну: какой человек проезжает здесь на велосипеде?

Немного успокаивала надежда встретиться через какие-то полчаса с мастером табачной фабрики. Он еще раз расправил пиджак на груди и повернул в сторону центра.

"Табачник" пришел вовремя.

— Что у вас слышно? Как идут дела? — спросил у него Волох.

— Дела табак: почти у всех чахотка. Нищета. Хозяева плантаций тоже мечут громы и молнии — государственная монополия дерет с них шкуру. Каждый недоволен, а что толку? Скажи лучше: удалось установить связь с руководством или нет? — озабоченно спросил он, стараясь никоим образом не ущемить самолюбия Волоха…

Тот, конечно, сразу заметил намерение рабочего.

— Очень хорошо, что у вас есть контакты с хозяевами плантаций, — уклонился он от ответа. Хотя вскоре сообразил, что делать этого не стоит. — Руководство ожидает, чтоб мы оправдали делами оказанное нам доверие. Итак, по твоим словам выходит, что плантаторы, точнее говоря, производители табака сердиты на монополию? Это хорошо. Теперь бы еще теснее связаться с потребителями. Чего ты смеешься: с курильщиками, а как же!

— Ну и сказал — с курильщиками! — Рабочий никак не решался принимать эти слова всерьез. — Их же ровно листьев в лесу, этих курильщиков!

— Как раз поэтому, — согласился Волох. — В особенности с теми, кто сейчас на фронте.

— Но это же… — Рабочий понял, что разговор принимает серьезный оборот. — Ага, кажется, понял: при помощи сигарет? Так советуют товарищи из Кишинева?

— Да, это их указание. Но главное зависит от вас… Как сами посмотрите на такое дело? Слушай… — Он достал из нагрудного кармана небольшой сверток, вытащил из него листок бумаги, похожий на папиросную, и показал рабочему. — Пока что листовки предназначены румынским солдатам — пушечному мясу для немецкого фронта. Почитай, что там написано: "Солдат, поверни винтовку. Стреляй в фашистов!"

— Давай, давай — вложим в пачки с сигаретами!

— Дать-то дам, но видишь, как их мало. К тому ж написаны от руки… Только смотри, будь осторожен! То, что можно, старайся делать сам. Других привлекай с большим отбором. Расстреляют не кого-нибудь — тебя!

— Как красиво написано, не отличишь от печатного! — удивленно проговорил рабочий. — Словно бы девичьей рукой…

— Да, работа тонкая, — счастливым голосом подтвердил Волох. — Только смотри не жадничай! Один листок на десять, даже двадцать пачек… Значит, писала девичья рука?

— Не беспокойся, сделаю как по ниточке! — не отрывая глаз от листовки, проговорил рабочий. — Как по ниточке… — шепотом повторил он. — Очень красиво написано! Жаль только, что мало… Но ничего, добавим от себя!

— Отлично. Когда уйдут вагоны, доложишь… Явишься на это же место. В такое же время.

— Договорились!

— Встретишься с мужчиной, бородатым, длинноволосым, с жестяной коробкой за плечами… На груди, возможно, будет крест. Не пугайся, это наш человек, однако в разговоры на религиозные темы не вступай. Если захочешь получить новую партию листовок, они будут у него в коробке. Запомни пароль… — Волох шепнул несколько слов на ухо. — Если все пойдет хорошо, нужно будет подумать… как бы оборудовать небольшую типографию. У вас на фабрике ведь печатают наклейки… И папиросной бумаги хватает. Изготовлять на месте было бы не так опасно… Их может понадобиться десятки и десятки тысяч… О чем ты думаешь?

— В самом деле… — зашептал рабочий, по-прежнему не отрывая глаз от листовки. — А хорошо бы еще так, — сказал он, — "Солдат, винтовку поверни, пошли в фашиста пулю. Иначе сам в могилу ляжешь, как сигаретный дым, растаешь!" Поместится на этой же бумажке. — И поднял голову. — Значит, подсказали товарищи из Кишинева? Следят за нашими делами, да? Это хорошо. Иначе и быть не может.

Волох ничего не ответил, только повторил слова: "Иначе сам в могилу ляжешь, как сигаретный дым, растаешь", давая понять, что одобряет их.

— Главное, чтобы вовремя вывозить… Насчет типографии даже не стоит ломать голову! — обрадовавшись похвале, сказал рабочий. — Если печатаем этикетки для сигарет и пачек с табаком, почему не взяться за листовки? Только чтоб вовремя вывозить.

— Это как-нибудь устроим… Будем расходиться, поэт. До встречи!

Солнце уже клонилось к закату, когда Волох подошел к мастерской по ремонту весов. Ноги как будто сами вели его сюда. Увидев на пороге ответственного, Гаврилэ Грозан рванулся было на улицу, по-видимому опустить железные шторы, однако на полпути остановился. Делая вид, будто ищет что-то в карманах, он заслонил спиною дверь, затем, быстро вытащив зажигалку, вложил ее в руки Волоху, словно бы для того, чтобы тот проверил, горит ли она.

Поведение Гаврилэ говорило о его крайней растерянности. Волох щелкнул зажигалкой и тут же вернул ее, только довольно ухмыльнулся, ощутив на пальцах запах бензина.

— Чего ради вы смеетесь, позвольте спросить? — спросил Гаврилэ, по-прежнему разговаривая с Волохом, как с незнакомым человеком. Он положил зажигалку в карман, не позабыв изобразить на лице гримасу ущемленного самолюбия, и сразу же стал демонстрировать примус, предварительно сорвав с него квитанцию, где была написана фамилия истинного владельца. Накачав примус, он зажег его. — Теперь горит замечательно, ни капли не коптит… Вас опять что-то развеселило?

— Разве не видно что? — ответил Волох, потешаясь над тем, с какой преувеличенной осторожностью держится Гаврилэ. — Старательность, с какою встречаешь клиентов… До чего шикарные у тебя сапоги, — должно быть, кучу денег отвалил?

Слесарь даже глазом не повел в ответ на околесицу, которую понес Сыргие, словно старался очаровать клиента своей беспредельной выдержкой. Волоху стало ясно: если не откликнулся на похвалу в адрес сапог — обувь всегда была слабым местом этого щеголеватого увальня, — значит, произошло что-то необыкновенное.