Чтение онлайн

Сыщется ли на свете уголок милее сердцу москвича, чем Подмосковье. Вадим сквозь заиндевевшее окно любовался тихими заснеженными полями, перелесками, лугами с выбранными уже наполовину зародами, и сердце его тоже наполнялось покоем. Палата была одиночная, никто не мешал, он тоже старался меньше попадаться на глаза людям, не вступал в разговоры — они здесь не нужны. Тишина была лучшим лекарством для Вадима. Под санаторий издавна приспособили имение какого-то богатого графа, тут и сейчас еще ощущался старинный уклад, особый, не казенный уют. Палат в двух этажах насчитывалось не так уж много, обслуживание поставлено было отлично, и Вадим понял, что попал в особенно хорошую здравницу, каких немало в Подмосковье.

По целым дням бродил он пешком или на лыжах по окрестностям, не мог надышаться чистым хвойным воздухом бора, вплотную подступившего к санаторию частоколом золотистых мачтовых деревьев, смотрел на долгие зимние закаты, слушал лесные шорохи, голоса электричек. Он вспоминал тайгу, товарищей-геологов, и очень хотелось ему вернуться к ним здоровым и сильным, как раньше.

В такие дни Вадим особенно старательно выполнял назначения лечащего врача — умного, немного ворчливого, старого одессита Элентуха. Однако этого настроения хватало ненадолго. Он понимал, что все это бесполезно, анализы по-прежнему были неутешительны.

И все-таки Вадим чувствовал себя гораздо лучше. Главное, здесь был он никому не в тягость, не надо было притворяться, и никто не видел тех приступов удушья, которые иногда случались у него. Он старался не пугаться. Не даст он, черт возьми, срабатывать тут дополнительному психологическому фактору. Не даст!

Вадим старался пересилить себя, ходил на лыжах, читал. Не сидел, как другие, до устали перед телевизором, а читал. Он заново открыл тут для себя Омара Хайяма, натолкнувшись в библиотеке на томик его стихов. Ему нравился мрачноватый юмор восточного Эпикура, его искрящиеся, как вино, четверостишия. Он чувствовал, что живет в канун важных для себя перемен.

— Как сегодня самочувствие, молодой друг?

Вадим терпел скрипучий голос Элентуха, его седые, почему-то лезущие в рот усы и скрупулезную требовательность в выполнении санаторного режима только за склонность к афоризмам и старо-одесскому жаргону. Хотя Герш Яковлевич уже целую вечность жил в Москве, но все оставался одесситом до мозга костей. Лучше Одессы не было города на свете. Все московские поэты и писатели вышли из Одессы. Лучшие в мире закройщики и рестораны — на Дерибасовской. Самые длинные в мире катакомбы — под Одессой. Так он мог продолжать без конца. На вопрос — почему же он уехал из Одессы — Элентух патетически воздевал вверх руки:

— Дети, ох, дети! Они-таки заставят вас даже переселиться на луну.

Для детей Элентух и построил дачу неподалеку от санатория. Летом они приезжали, а в зимние месяцы он жил тут по-холостяцки один. Примиряли Вадима со старым одесситом длинные беседы за стаканчиком сухого вина, да редчайшие магнитофонные ленты, которыми Элентух гордился и прятал даже от любимого внука. Пятилетний мальчонка с пожилой няней зимовал тут же, на даче. Вне стен санатория Элентух удивительно преображался, делался домашним, уютным, смешным.

Дача состояла из двух просторных комнат с небрежно оштукатуренными и давно не беленными стенами, и стеклянной веранды, выходящей в игрушечный садик с десятком молоденьких яблонь, прикрытых снегом, как периной. Они пили болгарскую «гамзу», дымили сигаретами и слушали магнитофон.

— Что, сударь, важнее всего на свете? — философски вопрошал Элентух, налаживая очередной диск.

Улыбаясь, Вадим спросил:

— Что это вы так — «сударь»? Старину вспомнили?

— Почему старину, известный писатель предлагает ввести во всеобщее употребление. Разве не читали статью?

— Нет.

— Как же, целую теорию построил. Однако не прививается ни «сударь», ни «сударыня». Вот и я хотел внести в это благое дело посильный вклад. Итак, мой молодой друг, вернемся к предмету нашего разговора. Что же на свете важнее всего? В жизни самое главное — логика. Где нет логики — там все фальшь, ерундистика и абсурд. Так что, сударь мой, логика — это ключ ко всему разумному и правдивому. Логика, если угодно, это запрет лжи.

Вадим грустно покачал головой:

— К сожалению, далеко не все на свете подчиняется законам логики.

— О чем вы? Ах, об этом... — Элентух запустил что-то из последних вещей Игоря Стравинского и некоторое время, наклонив по-птичьи голову, слушал странные скачущие звуки, потом приглушил магнитофон и сказал: — А вот в Париже не так давно спасли пятерых из шести югославских ученых, подвергшихся облучению из-за неисправности биологической защиты.

— Как это удалось?

— Пересадили костный мозг от здоровых людей.

— А несовместимость тканей?

— Временно, якобы, сняли ее с помощью облучения гамма-лучами. Да черт их разберет! Может, врут, хвастают, раньше времени бьют в колокола. За границей любят сенсации. В Японии, например, каждые полгода выдается патент на радикальное средство против рака.

— Неплохо вы тут устроились, Герш Яковлевич, — Вадим обвел взглядом комнату, меняя неприятную тему.

Элентух простодушно улыбнулся:

— Каждый устраивается как может. А нашему брату, обывателю, сам бог велел.

— При чем здесь обыватель, какой вздор!

— Один молодой редактор, по фамилии не то Подушкин, не то Матрешкин, сейчас уже не помню, которому я принес статью о злоупотреблениях одного руководящего товарища, так и сказал: «Вы обыватель, доктор Элентух». Ну что ж, обыватель, так обыватель. Только ко мне же пришел этот чванливый редактор, когда сердечко стало сдавать. А для москвича, мой молодой друг, дача — не роскошь, а самая неотложная необходимость. Ведь в Москве есть все, кроме одной вещи — воздуха.

«Да, — думал с грустью Вадим, возвращаясь поздно вечером к себе в палату, — постепенно решат все проблемы, в том числе и проблему микроклимата и проблему рака. Только меня уж не будет. Вырастет маленький бугорок земли... Фу, какая гадость! Опять принялся анализировать свою выдающуюся биографию? Неужели нет для тебя на свете ничего более интересного? Как же заставить себя быть более мужественным? Динка нужна. С ней бы все смог».

Да, Дины мучительно недоставало. Словно ожидая кого-то, Вадим систематически ходил встречать поезда, невольно искал ее в разношерстной толпе на перроне, ждал писем. Нет. Ни писем, ни ее самой не было. Тогда на Ленинских горах он просто хотел, чтобы она забыла. Чтобы сама от него отказалась и сберегла себя для настоящего, прочного человеческого счастья. И все-таки, наверно, это жестокость. В сущности, я оскорбил ее. И вообще все это фальшиво и мерзко: желать женщину и одновременно отталкивать, любить ее и постоянно мучить, терзаться искушением и бесконечно обуздывать себя. Ханжа и непротивленец! Именно ханжа!

Боже мой, как нужна Динка! Как она сказала тогда на Ленинских горах: «Человек все равно не вечен, и если нам осталось четыре дня — мы проживем их вместе...»

Струсил. Побоялся взять на себя ответственность. Может, позвонить? Поздно. Не ответит. Даже у самой преданной любви бывает предел, критическая точка, переступить которую нельзя. А я переступил. Этого не прощают. Куда теперь денешься? Ладно! Хоть тут напоследок не прячься от жизни. Ведь кругом такая тишина...