Чтение онлайн

Спор разгорелся с удивительной быстротой после заявления, сделанного доктором Алмериком Барром рано утром 26-го числа. Именно к доктору Барру, чья репутация среди современных биологов уступала только репутации блестящего доктора Герберта Мансона из Фонда Старфорда, обратились озадаченные газеты, когда в Нью-Йорке впервые появились блестящие залежи пены. Ему принесли образцы этого вещества, чтобы узнать его мнение о нем, и любопытство ученого так сильно разгорелось, что он тут же принялся его анализировать. По-видимому, это был достаточно интересный анализ, поскольку только на следующий день Барр представил ожидающим его ответа журналистам краткое изложение его результатов. И когда эти результаты были опубликованы в дневных выпусках газет, это поразило всех.

Блестящие отложения, по словам доктора Барра, были ни больше ни меньше, чем протоплазмой, тем самым веществом, которое является первичной жизненной субстанцией, основой всей жизни на Земле. Он объяснил, что сама протоплазма, состоящая из чрезвычайно сложной смеси органических соединений, никогда не изучалась и даже частично не подвергалась анализу и что пока ему удалось не так много узнать об этой прозрачной пене, но его исследование, без сомнения, доказало, что это именно живая протоплазма, а не колония микроорганизмов, как предполагалось ранее. Появление этих отложений на всех берегах Земли, добавил биолог, означает, что во всех морях появилось огромное количество протоплазмы, и это можно объяснить только одним образом. Протоплазма, первичная жизненная субстанция, появилась в мировом океане бесчисленные миллионы лет назад, ее сложная структура была создана какой-то силой из элементов морского ила и морской воды. И если протоплазменные массы спонтанно образовались из морской стихии эоны лет назад, дав, в конечном итоге, начало всей земной жизни, то можно предположить, что теперь в океане снова внезапно образовались подобные огромные массы такой же протожизни, таким же образом, как и в далеком прошлом.

Это первое сообщение доктора Барра, сильно озадачившее публику, читающую газеты, но мало интересующуюся разговорами об органических и неорганических соединениях, стало сенсацией в научном мире, особенно среди биологов. Было признано, что нью-йоркский ученый не ошибся, посчитав прозрачную желеобразную субстанцию протоплазмой, поскольку к тому времени ученые из лабораторий Лондона, Стокгольма и Сиднея независимо друг от друга подтвердили тот факт, что это скользкое серое вещество действительно является основой жизни на Земле. Но возник другой вопрос, который быстро стал центром самого ожесточенного научного спора, какой только можно было припомнить — это было утверждение Барра о том, что огромные массы протоплазмы, по-видимому, появившиеся во всех морях и океанах, образовались спонтанно из неорганических элементов морской воды, как и в далеком прошлом. Это утверждение стало настоящим центром бури противоречивых научных мнений в течение нескольких часов после его публикации.

Мнение огромного числа специалистов резюмировал в тот же день профессор Теодор Макмастерс, главный биолог одного из крупнейших Массачусетских университетов. «Несмотря на то, что доктор Барр, несомненно, прав, предполагая, что в мировом океане тем или иным образом возникло большое количество протоплазмы, — заявил он, — его теория о том, что эти массы внезапно образовались из неорганических элементов, при всем уважении к нему, ошибочна. В древности, на заре существования Земли, такие огромные массы протожизни действительно образовывались таким образом из элементов морского ила, но мы знаем, что сам по себе процесс их формирования, процесс превращения неорганической материи в органическую, живую, требовал огромного количества времени, так как протекал крайне медленно. Таким образом, гипотеза о том, что такой же великий процесс произошел во всем мире в течение одного дня или около того — это явный абсурд. Моя собственная теория заключается в том, что в далеком прошлом на дне океанов остались огромные массы протоплазмы и что теперь какие- то подземные или подводные катаклизмы выбросили их наверх, после чего приливы разбросали их по всем берегам Земли».

Следует признать, что эта новая теория нашла гораздо более сильную поддержку в биологических кругах, чем более радикальная теория доктора Барра, но сам Барр резко раскритиковал ее. Он отметил, что ни одна из крупных океанографических экспедиций прошлого никогда не обнаруживала на морском дне присутствия протоплазмы, да еще в таких огромных количествах. Кроме того, заявил Алмерик Барр, гипотеза о подводных толчках выглядит и вовсе глупой, и ее едва ли стоило принимать во внимание, поскольку не было ни малейшего сейсмографического свидетельства о том, что такие толчки происходили в течение последних недель. Доктора Барра поддержал в его критических замечаниях ряд его коллег-биологов, и на следующий день, 27-го числа, на конференции в одном из крупнейших научных обществ мира разгорелся едкий обмен мнениями. Было предложено собрать комиссию из ученых, на которой и решить вопрос о причинах странного явления к удовлетворению как общественности, так и биологов, и для этого был создан исследовательский комитет для его изучения. Возглавил же этот комитет доктор Герберт Мансон из Фонда Старфорда, самый известный биолог того времени.

Это предложение было приемлемым для всех, поскольку компетентность и научная беспристрастность доктора Мансона, этого могучего и хладнокровного человека, не вызывали сомнений. Однако, к своему разочарованию, Всемирная научная ассоциация обнаружила, что этот блестящий биолог уже несколько месяцев отсутствовал в Нью-Йорке, где находилась штаб-квартира фонда Старфорда. Оказалось, что он был в своей лаборатории на Конусе, маленьком островке из камня и песка у северного побережья штата Мэн, и занимался там исследованиями с небольшой группой ученых, в которую входили известный биохимик доктор Альберт Лабро, эксперт по электродинамике Американской электрической компании Харлан Кингсфорд, известный немецкий биофизик, чьи исследования биологических эффектов от радиационного излучения были предметом многочисленных дискуссий, доктор Герман Краунер и доктор Ричард Маллетт, подающий надежды молодой цитолог, который также работал в Старфордском университете.

Ассоциация узнала об этом от другого молодого ученого Фонда, доктора Эрнеста Рэлтона, который не только передал всем эту информацию, но и предложил слетать на север, к острову, на своем самолете и изложить знаменитому биологу просьбу остальных ученых. Это предложение было немедленно принято, поскольку никто не сомневался, что страсть доктора Мансона к экспериментам заставит его занять руководящее место в исследовательском комитете.

Таким образом, ближе к вечеру 27 мая офис Всемирной научной ассоциации объявил, что Рэлтон улетел на собственном самолете на остов Конус и что когда он вернется с Гербертом Мансоном, будет сформирован комитет, который начнет исследования. Это заявление несколько успокоило спорящих биологов и бушующие между ними дискуссии начали сходить на нет. Вдобавок напряженное ожидание возвращения Мансона оказалось неинтересным для газет и их читателей, на чей интерес они изначально ориентировались, когда писали об этих спорах. Новое заявление Ассоциации газеты прокомментировали с юмором, написав, что все дискуссии о происхождении той или иной слизи на пляжах мира были борьбой между Траляля и Труляля. И публика— с улыбкой, а иногда и с хохотом — соглашалась с ними. Все это публиковалось лишь для того, чтобы показать сумасшествие ученых и здравый смысл «простых смертных».

Но на самом деле обладатели «здравого смысла» даже представить себе не могли, какое странное безумие скрывалось за появлением на берегах блестящей слизи. Их «здравый смысл» помог им спокойно спать — пока они не проснулись от раскатов грома разрушающегося мира, от кошмарного безумия, обрушившего на человечество вместе с блестящей пеной титаническую волну ужасной смерти, которая уже в тот момент, когда они смеялись над учеными, медленно поднималась, чтобы захлестнуть весь земной шар.

Глава 2

В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ, перед самой полуночью, меньше чем через дюжину часов после заявления Ассоциации, мир охватил ужас. Если бы это происходило постепенно, сначала в одном месте, потом в другом, то сейчас можно было бы дать какой-то последовательный отчет об этих событиях. Но катастрофа обрушилась почти на весь изумленный мир одновременно, и гигантский масштаб этого события делает тщетными любые попытки полностью описать ужас нашего мира, когда он пробудился, чтобы погибнуть. Впрочем, будет достаточно дать некоторое представление о происходящем в таком городе, как Нью-Йорк, потому что творящийся там ужас был сильнее, чем в других местах.

Рассказов о том, как все началось в Нью-Йорк, собрано почти неисчислимое множество, и из одного из них, рассказа некоего Эдварда Уорли, можно почерпнуть, пожалуй, самое яркое представление о катастрофе. Рассказ Уорли, которому он дал несколько банальное название «Мой опыт во время кошмара», дает не только описание начала катастрофы в Нью-Йорке, но и фактически показывает, как это происходило во всем остальном мире. Ибо все то, что происходило в ту ночь в Нью-Йорке, имело место и в тысячах других приморских городов, и то, что Уорли увидел на улицах своего города, в тот же час увидели миллионы охваченных страхом людей. В Нью-Йорке масштаб этого события был больше, но ужас, которые оно несло, везде был одинаковым — таким, как Уорли описал его.

Этот Эдвард Уорли неосознанно показал себя в своем собственном повествовании довольно заурядным человеком средних лет, основную часть жизни проводящим за сложением и вычитанием цифр в брокерской конторе на Брод-стрит. По его словам, чтобы избежать толкучки в метро, он снял комнату неподалеку от работы, в одном из узких жилых домов, разбросанных тут и там к востоку от финансового района, на нижней оконечности Манхэттена. Именно этот факт вкупе с другими обстоятельствами выдвинул Эдварда на первый план, в самое сердце первого пришествия ужаса. Ибо за полчаса до полуночи в ту роковую ночь 27го он решил, что ему не помешает короткая приятная прогулка по теплому весеннему воздуху, и направился на юг, к маленькому открытому парку Бэттери.