Чтение онлайн

— Капа! — Любочка поцеловалась с Капитолиной Витальевной. — Фагоша только что мне рассказывал, как ты его преследовала, чтобы оженить, но он чудом избежал этой участи.

— Э-э-э, — остолбенел режиссер, не ожидавший от своей пассии такой прямолинейной откровенности, не принятой в среде порядочных людей. Он с трудом сглотнул слюну и, внимательно посмотрев в глаза Капы, признался: — Ну вот такой я брехун, Капа, что поделаешь.

— Угм-руу, — промурлыкала Капитолина Витальевна, беря Любочку под руку и поглаживая ее по кисти. — Я не обижаюсь. — Она открыла сумочку, вытащила оттуда семь тысяч долларов и протянула их режиссеру: — Это тебе на постановку нового спектакля, спонсорская помощь от моего друга-бизнесмена. Он просил не называть его имени, но твое творчество ему нравится.

— Спасибо, — растрогался и расшаркался Леонид Лава-деевич Фагодеев-Ступинский, пряча доллары в карман. Он чуть не всхлипнул от умиления, но вовремя удержался. — Очень кстати, у меня грандиозный замысел.

— Люди боятся необъяснимого, шарахаются в сторону от несерьезного, придают своей жизни ложную значительность. Даже произнесенное «мы» — это всего лишь плохо замаскированное «я». Он, она, они без понятия «я» — бессмысленны. Казалось бы, невероятный простор для развития индивидуальности, свобода для личности, но черта лысого. — Мурад Версалиевич достал из кармана халата оторванный карман от другого белого халата и, тщательно высморкавшись, выбросил его в форточку. — Так о чем это мы говорили? — спросил он у своего напарника, такого же, как и он, санитара загородной психиатрической больницы Дарагановка Шлыкова. Екатерина Семеновна решила, что это объединение обязанностей хорошо для практикующего врача и в материальном, и в профессиональном плане.

— О людях, — равнодушно напомнил ему Шлыков.

— Люди, — хмыкнул Левкоев. — О них говори — не говори, меньше их все равно не станет. Куда ни взгляни, всюду люди и собаки бродячие. Вчера повел в баню на хоздвор третью палату, так меня укусила сука какая-то.

— Да, — посочувствовал Шлыков, — суки — они такие. Вот ты, Левкоев, на мой взгляд, тоже сука. — Шлыков рассматривал извлеченный из шкафчика белый халат с оторванным карманом. — Удовлетворил свое «я» за счет моего кармана и думаешь, что после этого я дам тебе развиваться как индивидуальности и освобожу как личность, так, что ли?

— Конечно, — удивленно взглянул на него Мурад Версалиевич. — Развитие «я» остановить невозможно. Оно все время самоудовлетворяется. Допустим, ты сейчас за свой карман меня топором по черепу шарахнешь и тем самым удовлетворишь свой внутренний мир, свое неповторимое «я».

— А как же в таком случае твое «я» самоудовлетворится? — Шлыков взял халат санитара другой смены, а свой повесил на его место.

— Да, но ведь ты же меня, а не себя по голове стукнешь, — удивлялся непонятливости напарника Левкоев.

В глубине больницы, в той стороне, где был кабинет главврача, зазвенел звонок, затем звонки распространились по всей больнице — в буйном, хроническом и алкогольно-бытовом отделениях.

— Хрущиха пришла, — запаниковал Шлыков, — скорее одевайся.

— Да-да, — Мурад Версалиевич натянул на голову белый колпак, — я готов.

Санитары выскочили из раздевалки и помчались на ежедневную планерку у Екатерины Семеновны Хрущ…

Екатерина Хрущ во времена своей весенней свежести закончила культпросветучилище в городе Ростове-на-Дону и поэтому обожествляла культуру в любом ее проявлении: от вежливого «вы» в общественном транспорте до режиссера Фагодеева-Ступинского, время от времени укрывающегося одеялом в ее постели. Не выдержав испытания художественной самодеятельностью, которую она должна была организовывать при ДК «Красный котельщик» города Таганрога,

Екатерина Семеновна поступила в медучилище и с отличием закончила его.

— А-а, пришли, — помахала она рукой Шлыкову и Левкоеву, — заходите, присаживайтесь, докладывайте.

Надо отдать должное Екатерине Семеновне. После того как Мурад Версалиевич был уличен в «финансовых махинациях с бюджетными средствами, выделенными на нужды больницы», «латентном гомосексуализме с привлечением сексуальной энергии пациентов своей больницы», «чрезмерном непрофессионализме, повлекшем за собой самоубийство талантливого художника», «невыполнении приказов руководства» и «отчуждении в свою пользу жилплощади хронических одиноких больных», его чуть не отправили в места лишения свободы, но Екатерина Семеновна легла грудью и отстояла у правосудия Мурада Версалиевича. Груди у Екатерины Семеновны были что надо, и она не только отстояла Мурада Версалиевича, но и села на его место в кресло главврача. Психиатрия как наука и развивающаяся медицина осуществляется лишь на уровне столиц и крупных секретных стационаров. На уровне провинции врачу-психиатру достаточно знать перечень из пяти сумеречных лекарств и обладать навыками интеллигентного человека, волею судьбы и образования выполняющего режимно-охранные функции. Так что должность главврача в загородной больнице Дарагановка была по плечу Екатерине Семеновне Хрущ.

Мурад Версалиевич и Шлыков — бывший директор таганрогского клуба железнодорожников, прославившийся в городе тем, что повез замминистра путей сообщения показывать «объект культуры», возглавляемый им, и полтора часа блуждал по городу, разыскивая место своей работы, достали из карманов брюк двадцатичетырехлистовые тетради и приготовились к ежедневной церемонии доклада. Надо сказать, что и Шлыкова Екатерина Семеновна Хрущ тоже отстояла своей грудью от уголовного преследования. Сделала она это, по ее же выражению, «из-за ушедшей юности». Шлыков и она в свое время закончили одно и то же Ростовское культпросветучилище.

— Значит, так, — прокашлялся Александр Александрович Шлыков, — по графику на этой неделе подлежат негласному наблюдению временно выписанные из стационара Шмага Бублик, по паспорту Татьяна Антоновна, и Гад Васильевич, то есть Гилькин Марат Васильевич.

— Этих не будем обсуждать, — постучала карандашом по столу Екатерина Семеновна, — уже осень. К ноябрю родственники снова отправят их к нам, но уже по увеличенным расценкам. Инфляция. Ну ладно, давайте дальше, Александр Александрович. Удалось ли обнаружить ярко выраженных потенциалов?

— Нет, — покачал головой Шлыков, — шизофреников полно — каждый четвертый, но ярко выраженных и готовых к стационару нет.

— Мурад Версалиевич, что у вас? — Екатерина Семеновна взглянула на Левкоева с легким оттенком доброжелательной насмешливости во взгляде.

— Негласно наблюдаемых хроников двое: Масютина и Банзюк. Масютина в понедельник повесилась, так что в полку суицидников убыло, а Банзюк есть Банзюк. Его брат опять квартиру продает, где он прописан, значит, скоро нам придется защищать в суде интересы нашего недееспособного больного.

— Понятно, — опечалилась Екатерина Семеновна, — защитим, конечно. Увидишь Банзюкова брата, пришли ко мне. Дальше.

— Обнаружены потенциалы, — оживился Мурад Версалиевич. — Двое — преподаватель музучилища Шадская Капитолина Витальевна и Дыховичный Илларион Кузьмич.

— Шадскую не трожь! — вдруг гневно возбудилась Екатерина Семеновна и ударила кулаком по столу так, что лежащее на нем толстое стекло дало трещину. — А то мы тут все в потенциалов превратимся. Вы же не придурок, Мурад, а психиатр, — укоризненно посмотрела она на Левкоева. — Еще великий Сербский говорил, если психиатр видит женщину с темными глазами, в которых заметны на зрачке зеленые яркие точки, то он должен всячески отказываться от желания видеть ее своей женой, любовницей и пациенткой. Капа — стопроцентная ведьма, — вдруг перекрестилась Екатерина Семеновна. — Кому, как не психиатрам, знать, чем это чревато.

«Сама ты ведьма», — подумал Мурад Версалиевич, а вслух сказал:

— Нет так нет, а как насчет Дыховичного? У него явные симптомы эмоционального ступора, особенно после последнего происшествия в театре.

— Насчет Дыховичного нормально, — согласилась с кандидатурой зававтобазой Екатерина Семеновна. — А что произошло в театре?

— Я тоже знаю, — влез в разговор Шлыков. — Жена Дыховичного свои фугасы жутких размеров скотчем, чтоб стояли, приклеила, а они оборвались, вывалились наружу прямо перед режиссером Фагодеевым…