Чтение онлайн

Снова склонившись к ручью, я вдоволь напилась, потом ополоснула руки. Вытирая их носовым платком, я по-прежнему видела отражение лица, подрагивающее в растревоженной воде.

Я обернулась и посмотрела вверх. Ничего — голова исчезла.

Меня это даже позабавило, и я продолжала ждать, не сводя глаз с вершины скалы. Голова вновь появилась — украдкой, прямо-таки воровски, так что, несмотря на весь мой здравый смысл, несмотря на все, что я знала о Греции и греках, мне вдруг стало тревожно, по спине пополз холодок. Здесь было нечто большее, нежели просто застенчивость: как-то уж очень таинственно эта голова появлялась, дюйм за дюймом, из-за скалы. А увидев, что я смотрю на него, мужчина этот исчез более чем таинственно.

Да, это в самом деле был мужчина, а не мальчик-пастушок. Несомненно грек — с темным, красно-коричневым от загара лицом, квадратным и волевым, с темными глазами и с черной копной густых, как баранья шерсть, волос, что является одним из главных достоинств мужчин-греков.

Я успела лишь мельком его разглядеть, прежде чем он исчез. Озадаченная, я всматривалась в то место, где только что была голова. Затем, хотя и понимая, что он вряд ли может по-прежнему видеть меня, я тем не менее поднялась на ноги с подчеркнуто беззаботным видом, взяла свою сумку и собралась уходить. Я больше не желала сидеть здесь, не желала, чтобы какой-то подозрительный незнакомец шпионил за мной, а может, еще и приближался ко мне.

И тут я увидела хижину пастухов.

Тропинка, которую я раньше не заметила, узенькая, протоптанная овцами дорожка, вела через заросли асфоделей к укромному уголку под скалами, где и стояла хижина, прилепившись к утесу.

Это был небольшой домик с покатой крышей, без окон — такие обычно строят в Греции в отдаленных местах и они служат пристанищем для мальчиков-подростков и мужчин, чья работа заключается в том, чтобы пасти коз и овец на склонах гор. Иногда их используют для дойки овец и прямо тут же, на месте, делают сыр. А порой, в грозовую погоду, они служат убежищем и для самого скота.

Хижина, маленькая и низкая, была грубо сработана из бесформенных каменных глыб, а образовавшиеся щели замазаны глиной. Сверху она была покрыта хворостом и сухими ветками; затерявшись среди камней и кустарника, хижина была практически незаметна издалека.

Но в таком случае появление наблюдателя становилось вполне объяснимым. Человек этот — вероятно, пастух, его отара, без сомнения, пасется на каком-нибудь горном лугу, выше скал, где он лежал. Он услышал, что кто-то идет, и спустился взглянуть, кто это.

Всколыхнувшаяся было тревога улеглась. Чувствуя себя совершенной дурочкой, я застыла в нерешительности среди зарослей асфоделей, раздумывая уже, не остаться ли здесь.

Миновал полдень, солнце перемещалось на юго-запад, припекая мою маленькую площадку на вершине горы. И вдруг первый предостерегающий сигнал — на цветы упала чья-то тень, казалось, меня словно окутали черной пеленой, желая удушить.

В испуге я взглянула вверх. Со скалы, высившейся рядом с ручьем, с шумом сыпалась галька, слышались шаги, и внезапно грек спрыгнул прямо на мою тропинку.

В какую-то долю секунды все вдруг представилось ясным и понятным. Сама тому еще не веря, я осознала: случилось невозможное и мне грозит опасность. Я увидела его темные глаза, злобные и в то же время настороженные. А в руке он сжимал — что было совсем уж невероятным — острый нож.

Я словно одеревенела, не в силах вспомнить греческие слова, крикнуть ему: «Кто вы? Что вам надо?», не в силах убежать от него, броситься сломя голову вниз по горе. Я не могла даже позвать на помощь в этой безбрежной, оглушающей, необитаемой тиши.

Но конечно же, я попыталась это сделать. Вскрикнув, я повернулась, чтобы убежать.

Наверное, ничего глупее я бы сделать не могла. Он сразу же набросился на меня. Поймал, резко подтянул к себе и крепко стиснул. Свободной рукой зажал мне рот. Он что-то бормотал еле слышно, шепотом, — наверное, проклятия или угрозы, но я ничего не понимала, охваченная ужасом. Я боролась изо всех сил, словно в кошмарном сне. Кажется, я пнула его ногой и ногтями расцарапала ему запястья. Помню стук падающих камней и лязг металла, когда он уронил нож. На мгновение рот мой оказался свободным, и я снова закричала. Но вместо крика у меня вырвалось лишь пронзительное шипение, едва слышное. Да и в любом случае помощи ждать было неоткуда…

Но случилось невероятное — помощь пришла.

Из-за моей спины, со склона горы, на котором не было ни души, вдруг послышался мужской голос. Мужчина что-то резко выкрикнул по-гречески. Я не уловила, что именно, но это возымело немедленное действие на моего обидчика. Он прямо-таки замер на месте. Меня он, однако, не выпустил и снова крепко зажал мне рот.

Повернув голову, он тихо, но с напором проговорил:

— Это девица, иностранка. Шпионит тут вокруг. По-моему, она англичанка.

Я не слышала никакого движения сзади меня, никаких приближающихся шагов. Изо всех сил я выкручивалась, пытаясь вырваться из тисков грека, обернуться, взглянуть на своего спасителя, но грек держал меня по-прежнему крепко, лишь тихо процедил:

— Стой спокойно и не вопи!

И снова послышался чей-то голос, судя по всему с некоторого расстояния:

— Девица? Англичанка? — Наступила непонятная пауза, и потом: — Умоляю, оставь ее в покое и приведи сюда. Ты что, с ума сошел?

Грек заколебался, потом мрачно проговорил, обращаясь ко мне на вполне сносном английском, хотя и с сильным акцентом:

— Пойдем со мной. И больше не пищи. Если издашь еще хоть один звук, я тебя убью. Можешь быть уверена. Терпеть не могу баб.

Я умудрилась кивнуть. Тогда он убрал руку с моего рта и несколько ослабил хватку. Однако не выпустил меня, а просто передвинул руку и стиснул мое запястье.

Нагнувшись, он поднял свой нож и направился к скалам, возвышавшимся сзади нас. Я обернулась. Никого не было видно..

— Иди внутрь, — велел грек, резко мотнув головой в сторону пастушьей хижины.

Мы двинулись по утрамбованной пыли, грек подталкивал меня перед собой, а у наших ног жужжали мухи.

В хижине было очень грязно. Дверной проем устрашающе зиял чернотой.

Сначала я ничего не различала. По контрасту с ярким солнечным светом за моей спиной хижина казалась погруженной в кромешную тьму, но, когда грек протолкнул меня внутрь и поток света хлынул сквозь дверной проем, я смогла отчетливо разглядеть самые укромные закоулки хижины.

В самом дальнем углу на наспех устроенной постели из папоротника или сухого валежника лежал какой-то человек. За исключением этой постели, в хижине не было больше ничего — совсем никакой мебели, если не считать нескольких неотесанных деревянных брусков, лежавших в другом углу и служивших, возможно, составными частями примитивного пресса для изготовления сыра. Пол в хижине был земляной, причем местами сквозь землю проглядывали камни. Если тут и оставался овечий помет, то он давно высох и не издавал никакого душка, однако в воздухе стоял запах болезни.