Чтение онлайн

Богатство стало предметом вожделений, а не средством, превратилось в мерило ценностей. Стало объектом откровенного обожания. От аристократов попросту отмахивались, если они были бедны. Состоятельные американцы утратили свое былое смирение, столь милое нашему сердцу, несмотря на неуклюжесть их поведения, и теперь открыто похвалялись богатством. Женщины стали вульгарны и алчны и перестали делать вид, что не продаются.

Завсегдатаев казино заботил лишь выигрыш, а не процесс игры. Азартная игра перестала быть занятием для одного пола. Мужчины и женщины с одинаковым успехом соперничали друг с другом. Дамы утратили свое обаяние, их голоса, прежде журчавшие, как воды ручья, ныне заглушали голоса мужчин. Латинянки и русские кричали так же громко, как и британские леди, и в голосах их проскальзывали хищнические нотки. Азарт настолько захватил всех, что ухаживания сводились к минимуму, чтобы дать обоим партнерам возможность поскорее усесться за карточный стол.

В известной мере все еще ханжи, режиссеры Монте-Карло уже не заставляли Мата Хари надевать трико, однако настаивали на том, чтобы она подкладывала полоску ткани под бриллиант, закрывавший ее mons Veneris [55] . Если же представление с ее участием продолжалось хотя бы минуту после момента открытия казино, все вскакивали и толпою неслись к выходу из театра.

Лишь крупье были все те же — бесстрастные манекены с неподвижными, словно восковыми, лицами.

Герши, в которой было что-то от хамелеона, заразилась общими настроениями и стала алчной. Теперь она стремилась иметь не красивые вещи, а чистоган. Она выклянчивала деньги у мужчин известного рода и затем, стремясь заполучить больше денег, неизменно проигрывала. Когда она отказывалась вернуть своим покровителям их деньги или уплатить натурой, возникали безобразные сцены. На мечты деньги уже не расходовали.

Я не обвиняю Герши ни в чем. Сам я, будучи человеком умеренным, со скромным состоянием, в силу своего воспитания избегал излишеств и был бережлив. Однако желание разбогатеть не обошло и меня. Я продал все ценные бумаги и вложил средства в акции одной нефтяной компании по совету одного американца, хотя он и уверял, что совсем не американец. Человек этот, уроженец Техаса, обещал мне золотые горы. На мое счастье, это не было аферой, и много лет спустя я действительно получил изрядный куш.

И в тот самый момент, когда мы с ней были увлечены поиском способа быстро заработать, на горизонте показался Андраш. Титул его был настоящим, как настоящим было его состояние и, полагаю, необычная страсть к Мата Хари. Он оплачивал гостиничные счета не только ее, но и мои и каждый вечер снабжал Герши грудой жетонов для игры в рулетку. Проигрыши ее он оплачивал, а выигрыши разрешал оставлять себе. Помимо охапок роз, ежедневно дарил ей драгоценности — всех видов и размеров.

В конце концов мне понадобилось уехать в Париж, чтобы договориться о новых контрактах. На прощание Андраш подарил мне бриллиантовые запонки и изумрудную булавку для галстука. Уезжать Герши не захотела, и Андраш предложил заплатить музыкантам, если мне удастся договориться об отсрочке спектаклей.

И вот однажды она появилась в Париже, но без Андраша. На ее банковском счету лежала круглая сумма, и она застраховала свою значительно увеличившуюся коллекцию драгоценностей. Герши отказалась экономить и вместо того, чтобы поселиться в гостинице, сняла особняк, где мы жили до очередной поездки в Вену. Однако она ни с кем не встречалась и ни словом не обмолвилась о графе.

В один прекрасный день на пороге нашего дома появился чиновник с судебной повесткой. К Мата Хари предъявлялся иск, согласно которому ей следовало уплатить долг на значительную сумму, которая была предоставлена ей графом M… а также вернуть драгоценности согласно приложенному перечню. Я страшно перепугался, но Герши сказала, чтобы я не дергался: в ее распоряжении десяток писем от Андраша, которые были столь же неблагоразумны, сколь экстравагантны его наряды.

Ознакомившись с письмами, juge d'instruction [56] признал, что за услуги, очевидно, оказанные ею истцу, сумма долга и стоимость драгоценностей не являются чрезмерными. Иск графа А. М… к Маргарите Мак-Леод, она же Мата Хари, был отклонен без судебного разбирательства.

Позднее она сама рассказала мне, как было дело. Тогда-то я и услышал от нее единственное насмешливое замечание, касающееся любви.

— Розы, — проговорила она. — Розы повсюду — на полу, на постели, на каминной доске. С длинными стеблями. Все алые. Все с шипами. Он пришел вот с этим. — Она показала перстень с бриллиантом такой величины, что он казался поддельным. — И я сказала себе: «Atkozott! — это такое венгерское ругательство. — Герши, детка, кверху лапками вались или же заткнись».

Когда Герши переходила на язык простолюдинов, было странно наблюдать, как с ее нежных и прекрасных губ слетают вульгарные слова. Вздохнув, она закатила глаза точно субретка.

— Ну, и пошло-поехало. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. И тут, в самый интересный момент, в задницу мне воткнулся шип. Смешно, верно?

Примерно в это время Герши начала тревожиться о том, что стареет. Сколько ей было лет, я точно не знаю. Около тридцати, пожалуй. Выглядела она чуть старше, чем тогда, когда я увидел ее впервые. Кожа у нее была тугая и гладкая, словно смазанная нормандским кремом. На лице ее я ни разу, за исключением Маракеша, не заметил ни единой морщинки. Когда исполняла танец девственницы, она почти не применяла грима. Зато густо накрашивалась, когда исполняла роль соблазнительницы в танце с жертвоприношением Шиве. Кроме того, она подводила глаза и пудрилась, когда появлялась в обществе, чтобы не выглядеть румяной крестьянкой.

Теперь же у нее возникла привычка нервными движениями массировать подбородок и шею и ритмически похлопывать себя по щекам снизу вверх каждый раз, когда мы оставались одни. Подобное зрелище раздражало меня, и я умолял ее не делать этого в моем присутствии.

Когда мы снова очутились в Вене, настроение у Герши сразу же поднялось. В первый же день мы встретили старых друзей и отправились на скачки. Некий принц попросил ее назвать лучшую, по ее мнению, лошадь в первом заезде, и Мата Хари, сияющая и жизнерадостная, показала пальцем на тощего одра, явного аутсайдера. Принц галантно сделал ставку за себя и за Герши, заранее уверенный в проигрыше. Каково же было всеобщее удивление, когда кобыла опередила остальных участников на целых три корпуса. Назвав Мата Хари своей прелестной советчицей, которая обладает даром предвидения, принц порекомендовал всем оценить ее проницательность.

— Ко мне снова вернулась удача, папа Луи, — сказала она накануне своего гала-представления. — Я знаю, это так. А как я боялась, что она отвернулась от меня. Давай устроим завтра вечеринку и пригласим на нее всех. Я чувствую себя такой счастливой и везучей.

В тот день она получила записку от некоего барона Франца Брейштаха ван Вееля, который пытался увидеться с нею тотчас после своего приезда. По своему обыкновению я вскрыл конверт. Господин этот произвел на меня весьма неблагоприятное впечатление. Во-первых, он держался неестественно прямо, что в моем представлении ассоциируется с прусской военщиной в ее худшем виде. Смазливый черт, но все равно черт.

На мою беду, письмо было написано по-голландски. Прочитать его я не сумел, но что-то подсказало мне не передавать записку Герши. Потом я заметил в тексте имя ее дочери — Бэнда-Луиза. То, что ребенок ее живет в Голландии, всегда беспокоило Герши. Иногда она даже отрицала, что Бэнда-Луиза Мак-Леод существует. Или же заявляла, что дочь не ее, что ее удочерил муж, Мак-Леод. И тем не менее она вдруг начала ходить по магазинам и посылать девочке невероятно дорогие подарки. От Бэнды-Луизы давно не было никаких известий, и мне не хотелось, чтобы Герши вспомнила о ее существовании.

Мог ли я защитить Герши от ван Вееля? Ему суждено было стать ее Немезидой. Но самый важный период их связи относится к тому времени, когда мы с ней давно расстались. Если бы я схватил его за безупречно выглаженные бриджи и сбросил с лестницы, разве жизнь Герши изменилась бы?

Не знаю. Я даже не знаю, что случилось в тот вечер, когда, по ее словам, ей хотелось остаться одной, и когда я узнал от портье, что ван Веель поднялся к ней в номер. Знаю одно: что-то тогда произошло. После этого она стала бояться. Прежде я не замечал, чтобы она чего-то боялась. Но чего именно? Несомненно, она не встречалась с ним несколько лет. Ни разу не упоминала об этом эпизоде. Уж не испугалась ли она самой себя?