Чтение онлайн

На такие подробности библейский рассказчик скуп. Его интересуют лишь деяния и свершения, и в данном случае он поступает, как и раньше, когда от слов: «И родила жена сына, и нарекла имя ему: Самсон. И рос младенец, и благословлял его Господь», — сразу перешел к: «И начал Дух Господень действовать в нем в стане Дановом, между Цорою и Естаолом», перескочив через детство Самсона и отбросив много любопытных для нас деталей. Как воспитывали этого необычного мальчика, какими были его детские проказы (удушал ли он змей, как Геракл? Боролся ли с кабаном, как Одиссей?), кто были его товарищи или, как подсказывает нам сердце, каким он был одиноким? Ничто из этого нам не известно; не знаем мы и о братьях или сестрах, которые могли родиться у его отца и матери следом за ним, но были бы обыкновенными детьми обыкновенных родителей.

Так же и в рассказе о Далиле нет ни одной детали, которая позволила бы читателю с облегчением перевести дух; напряженность повествования снова нарастает: «К ней пришли владельцы Филистимские и говорят ей: уговори его, и выведай, в чем великая сила его и как нам одолеть его, чтобы связать его и усмирить его; а мы дадим тебе за то каждый тысячу сто сиклей серебра».

В посвященных Самсону многочисленных произведениях литературы, живописи, музыки и кино[41] есть попытки представить Далилу трагической фигурой, которая не желала причинить зла Самсону и даже терзалась из-за того, что с ним стало, когда она его выдала. Такова трактовка Ван Дейка в его картине «Самсон и Далила»: Самсон смотрит на Далилу душераздирающим взглядом, когда ворвавшиеся в комнату филистимляне хватают его, а на обращенном к нему лице Далилы странная смесь удовлетворения от содеянного с печалью и состраданием. Рука, протянутая к его лицу, — это жест прощания, отказа от Самсона, но одновременно и сострадания.

Однако текст Ветхого Завета опровергает такую трактовку характера и поступков Далилы. Действия Далилы никоим образом не свидетельствуют о любви; а Самсон любит эту жестокую женщину, эту изменницу. Возможно, именно эта предательская жилка в ней ему и нравится.[42] А потому здесь читателю придется смягчиться и значительно расширить свои взгляды на любовь: возможно, что именно жестокость Далилы и ее почти неприкрытая жажда навредить ему будят в Самсоне извращенное влечение к ней, которое сильнее всех прежних влечений; возможно, именно поэтому теперь в нем пробудилась любовь.

Но в этом объяснении, основанном на его навязчивой тяге к чужому предательству, есть что-то настолько безысходное, настолько сковывающее и лишающее Самсона всякой внутренней свободы, что параллельно с этой версией мы попробуем поискать другую трактовку или подождем немного в надежде, что рассказ сам приведет нас к ней.

Далила, подстегиваемая посулами «владельцев Филистимских», связывает Самсона и пытает его, двусмысленно с ним заигрывая. На первый взгляд, они вместе с Самсоном выясняют, в чем секрет его силы и как его можно связать, чтобы он не сумел высвободиться, «…если свяжут меня семью сырыми тетивами, которые не засушены, то я сделаюсь бессилен и буду как прочие люди», — говорит ей Самсон, развалившись в постели во весь свой великанский рост; может быть, он намекает на семь своих кос, ухмыляясь при этом.

Эротические утехи — это вопрос вкуса; ему, видимо, хочется, чтобы вязали его веревками влажными, незасушенными. Далила тут же доносит об этой его прихоти филистимлянам. Они передают ей в комнату все необходимые атрибуты, и она связывает Самсона влажными веревками. Все это время, как мы помним, один из филистимлян «скрытно сидел в спальне», и это очень яркая иллюстрация полного смешения в жизни Самсона, где интимное переплетено с прилюдным, любовь — с изменой.

И вот Самсон накрепко связан и спутан по рукам и ногам. Далила кричит ему (или шепчет?): «Самсон! Филистимляне идут на тебя». И Самсон играючи разрывает тетивы, «как разрывают нитку из пакли, когда пережжет ее огонь». «Все ты обманываешь меня и говоришь мне ложь», — упрекает его Далила. Продолжая с поразительным хладнокровием опутывать его паутиной лжи, она обвиняет во лжи его самого. А у самой глаза, наверное, так и стреляют в сторону засады, а затем снова впиваются в Самсона: скажи мне правду, чем тебя связать?

Самсон (блаженствуя на спине? с наслаждением потягиваясь?) предлагает другой вариант: «…если свяжут меня новыми веревками, которые не были в деле, то я сделаюсь бессилен и буду, как прочие люди».

«Сделаюсь бессилен», — говорит он, то есть: ослабну, «уступлю» — согласно версии Радака.[43]

Далила не мешкает ни минуты. Тут же берет новые веревки, толстые и крепкие, связывает его ими и вновь говорит ему: «Самсон! Филистимляне идут на тебя!» Засада в комнате натянута, как тетива, — готова в мгновение ока вскочить и броситься на Самсона. Но Самсон легким движением разрывает и эти веревки, будто нитки.

«Все ты обманываешь меня, — вновь упрекает его Далила, — и говоришь мне ложь; скажи мне, чем бы связать тебя?» Самсон прекрасно понимает, что она все время повторяет прежние вопросы, не собираясь отступать, «…если ты воткешь семь кос головы моей в ткань и прибьешь ее гвоздем к ткальной колоде, — говорит он ей, — то я буду бессилен, как и прочие люди». Кто может угадать, что мелькнуло в его глазах? Но произнесенные им слова приоткрывают нечто новое: до сих пор он разговаривал с ней несколько иначе. «Если свяжут меня», — говорил он ей дважды, избегая указать, кто причинит ему зло. Но в этот момент он обращается прямо к ней: «Если ты воткешь, — говорит он ей; если ты, Далила, воткешь семь кос головы моей»…

Только сейчас читатель узнает о волосах Самсона, что они заплетены в семь кос. Что-то в этой детали дает нам понять, что Самсон любил свои волосы, ухаживал за ними, тщательно разделял на пряди и заплетал косу за косой… Тот, кому доводилось отращивать длинные волосы, знает, как трудно без посторонней помощи за ними ухаживать; и сейчас, за минуту до того, как эти "роскошные косы будут сострижены женщиной, вспоминается другая женщина — мать Самсона, которая помогала ему разделять их на пряди, заплетать, расчесывать, завивать и мыть, когда он был ребенком.

Самсон задремал. Быть может, притомился, занимаясь любовью, или что-то в нем надломилось. Но Далила трудится без отдыха. Она ткет, сплетая его косы с основой, прикрепляет их к ткальной колоде, чтобы держались покрепче, и вновь, в третий раз, говорит ему: «Филистимляне идут на тебя, Самсон!» И Самсон просыпается и одним взмахом руки выдергивает колоду вместе с тканьем.

Тут стоит напомнить, что рассказ о жизни Самсона весь перевит бесконечными узлами и веревками: в нем и связанные между собою лисицы, и новые веревки, которыми жители Иудеи вяжут его самого, и сырые тетивы, и косы, что вплетены в ткань; вновь и вновь возникает желание Самсона связывать и быть связанным да еще и схваченным.

Читая обо всех этих перепутанных веревках, задаешься вопросом: сколько же веревок требуется человеку, чтобы заменить одну-единственную связь — духовную связь с матерью, нарушенную предначертанием Бога?

Трижды Далила говорит ему: «Самсон! Филистимляне идут на тебя!» — и всякий раз Самсон отказывается заподозрить любимую и продолжает участвовать в ее смертельно опасной игре. Ее стремление навредить ему совершенно очевидно, но он не возмутится и не одернет ее.[44]

А Далила все докучает ему, и «душе его тяжело стало до смерти».

Нет в Ветхом Завете другого такого места, где возникли бы подобные слова. Наши мудрецы нашли оригинальное объяснение великому страданию Самсона, связав его с поведением Далилы, которая будто бы «в самом конце совокупления из-под него выскользнула».[45] Нет сомнения, что из-за такой мерзости может человеку и жизнь опротиветь. И все же эта версия укрепляет в нас чувство, что стоит поискать и другой мотив поведения Самсона с Далилой.

Возможно, попытки Далилы вломиться в его душу, ее нескончаемый допрос: «…в чем великая сила твоя и чем связать тебя, чтобы усмирить тебя?» — были также вызваны желанием узнать, что за человек прячется за своим секретом и каким человеком он станет без этого секрета. Далила стала единственной женщиной, нашедшей главный вопрос жизни Самсона. И, задав правильный вопрос, она будто попросила вручить ей ключи от его тайны, которая остальных женщин не интересовала, а, может быть, и отпугивала. И потому в путанице противоречивых чувств, вызванных ее настойчивостью, зародилась крошечная надежда на то, что Далила найдет ответ на скрытую глубоко внутри него загадку, которую он и сам до конца не разгадал.