Чтение онлайн

Мысли Алика словно обгоняли его возможность их переваривать. Шум в голове не затихал, хотя в комнатке стало теплее и уютнее, сквозняк теперь отсутствовал, пахло кофе.

«Нет, — после паузы определился в своих размышлениях Алик. — Надо звонить капитану Рябцеву. Надо ему рассказать об этом моряке!..»

И он оглянулся в поисках своей джинсовой куртки, в кармане которой должен был лежать мобильник. Куртка нашлась на полу у дивана. Алик достал телефон и замер, снова осматривая пол комнаты. Его добротные старые ботинки-говнодавы лежали раздельно: один валялся в углу справа от холодильника, второй стоял под стулом возле печки. Джинсы примостились на этом же стуле, только широкий кожаный ремень с большой пряжкой почему-то свесился и почти доставал пряжкой до пола. Чего-то не хватало. Алик поднялся, снова прошел к двери, осмотрелся. Не хватало его любимой широкополой шляпы, защищавшей от дождя, ветра и даже от непонятных, падавших с неба агрессивных чаек. Он заглянул под кресло, под диван, отдернул занавеску, закрывавшую нишу с холодильником и стоящим на нем телевизором. Проверил все углы, которых тут было мало. Но шляпы так и не нашел.

Попытался вспомнить, была ли на нем шляпа, когда он шел домой. Когда бежал, кажется, шляпа была. Но память зафиксировала его путь домой только до улицы Детько, то есть до того момента, когда он, устав от бега, остановился. Дальше он наверняка просто шел. Но эту часть дороги вспомнить не мог.

Настроение ухудшилось. Надо было себя пожалеть или отвлечь.

И он набрал номер Рябцева. Рассказал ему о моряке, о том, что возле него пахло морем и над его головой кричали чайки. И еще о том, что когда моряка явно затошнило, то наружу из его рта вырвалось еще больше моря, потому что воздух стал еще солонее и йодистее.

— Ты уверен, что это всё было с тобой? — переспросил Рябцев.

— Да, — твердо произнес Алик. — Я ему еще сказал: «У вас внутри слишком много моря!» А потом меня чуть с ног не сбило и сердце заболело. И я убежал.

— А где это было?

— Проспект Черновола, где-то в начале. Я бы узнал!

— Ну, отдыхай, — деловито проговорил бывший капитан КГБ. — Я за тобой заеду через часик и отправимся, поищем, где живут львовские моряки!

Алик еще хотел было рассказать Рябцеву про Винничука и его «сбежавшего персонажа», но что-то остановило его. Вероятно, серьезность Рябцева, который и так слишком внимательно слушал его не совсем внятную ночную историю.

Под моросящим львовским дождем Алик и Рябцев приехали в центр. «Piaggio» оставили за оперным театром, а сами — Рябцев под зонтиком, а Алик в плащ-накидке с капюшоном — отправились на проспект Черновола.

Шагали медленно. Алик то и дело останавливался и осматривался по сторонам. Он, в принципе, знал тут каждый угол, ведь именно этим маршрутом сотни или даже тысячи раз ходил пешком на работу и с работы. Но знать каждый угол и помнить каждый угол — это разные вещи. Алик легко узнавал магазинчики, кафе, киоски на своем пути, но попроси его кто-нибудь указать на карте города, в каком доме какое кафе, он был не смог. На слишком знакомой дороге исчезает нужда в ориентирах. Дома сливаются в улицу, улица — в дорогу.

— А что там рядом было? — поинтересовался Рябцев, остановившись.

— Рядом?! — переспросил Алик Олисевич. — Рядом, через дорогу, что-то было… Больница… Точно, Центр Святой Параскевы!

— О! Молодец, — задумчиво произнес бывший капитан. — Тогда пошли к этой святой Параскеве! Посмотрим!

Минут через пять они остановились перед странно развернутым к улице трехэтажным домом. Между домом и проспектом слева стояли детские качели, за ними — детский деревянный домик. Справа, за зелено-желтым деревянным заборчиком вокруг столика, сработанного из небольшой квадратной столешницы, прибитой к двум пенькам, расположились маленькие пеньки-табуретки. У ближнего пенька лежала пустая бутылка из-под водки.

Алик уверенным шагом направился туда. Рябцев поспешил за ним. Остановились у мокрых пеньков.

— Здесь, — твердо произнес Алик, наклонился, поднял с земли водочную бутылку, понюхал.

Лицо его изменилось. Он поднес бутылку горлышком к уху, послушал, передал Рябцеву.

Рябцев тоже понюхал, поднес к уху и застыл. Лицо его выразило изумление.

— Море шумит, — сказал он и оглянулся по сторонам, словно в поиске этого моря. — Тут мы его днем не найдем. Разве что проверить подвалы этого дома… Нет, лучше сюда ночью прийти. Чтобы сейчас время не тратить.

— Ночью? — без энтузиазма в голосе переспросил Алик.

— Когда нормальные люди ходят по городу, бомжи прячутся в подвалах. Когда люди возвращаются домой, бомжи выходят в город. Это же понятно, — проговорил Рябцев. — А никто, кроме бомжей, нам про этого море-мана не расскажет. Я так думаю… Кстати, ты по телефону сказал, что тебе плохо стало, когда около него сидел?

— Не сразу, пока был пьяным, как и он, было плохо, но в другом смысле… То есть было почти хорошо. А потом, когда стал трезветь, то замутило.

— Сильно?

— Да, сильно. Я же сначала совершенно пьяным был! Поэтому, наверное, и не мутило. И он тоже пьяный был. А потом и сердце заболело.

Рябцев тяжело вздохнул. Задумался. Присел на мокрый пенек и предложил Алику сесть рядом. Алик подтянул накидку, чтобы не намочить джинсы. Присел. Задрал голову вверх, и тут же мелкие капли дождя освежили его лицо своими холодными уколами.

— А ну-ка давай проанализируем! — предложил Рябцев, обернувшись к Алику. — Всё, что мы знаем об этих странных случаях, происходило ночью. То есть происходило, когда бомжи пьяные, если насобирают днем на бутылку… И ведь ты, когда ты на аномалии натыкался, был трезвым. Да?

— Да, — подтвердил Алик, размазав ладонью капли дождя по лицу.

— А вчера ты был пьяным, и ничего не ощутил, пока не начал трезветь. Да?

— Да.

— И ты ему почему-то сказал, что у него внутри много моря… Это очень интересно…

— Это он сам говорил. Говорил, что моряк вдали от моря мучается, и тогда море находит его и как бы защищает. То есть он потом носит море в себе, пока к морю не вернется!

— Да-а… — протянул Рябцев задумчиво. — Я, кажется, об одном похожем случае знаю! Еще в советские времена, тут, во Львове…

— Что, тоже с моряком?

— Нет, пришел один парень из армии, в Афгане воевал. И так привык к войне, что мучился и бродил ночами по городу, пугал всех собой. Не специально, а просто от него что-то такое шло. Какое-то страдание. Психика, конечно, была ни к черту! Он словно носил войну с собой, как этот моряк море в себе носит. И война из него время от времени вырывалась наружу. Думали сначала, что маньяк какой-то, ведь несколько человек так его ночью испугались, что инфаркт схлопотали. Психологи его вычисляли, милиция выслеживала. Наконец взяли его. Он психологам, как родной матери, всю душу открыл. Объяснил, как тяжело ему без войны…