Чтение онлайн

Рябой Петро покраснел.

– Вот и молчи, - дядьку Потап взялся за вожжи.
– Пропадет добро, кому отвечать? То-то... Да и нам выработку сверх плана кто оплатит? Германец? Раз совдепия кончилась, сами реализуем. Мы трудились, полное право имеем...

Подводы развернули, до дому двинулись, но далеко уйти не успели - навстречу, из тени реденького леска, шли люди.

– То армейские, - пробормотал дядько Потап.
– От британских морей их завернули, непоборимых. В сторонку, хлопцы, бери...

Брели толпой по большаку красноармейцы, пыльные, от усталости равнодушно-бесчувственные, кто в бинтах, кто просто обдертый. Головным боец шагал: пулемет со "сковородкой" поперек груди, руки тяжелое оружие, то ли придерживают, то ли о опираются. Взгляд из-под каски пустой, страшный - сквозь подводы, сквозь зыбкий от жара полуденный воздух - словно в смерть человек смотрит. Красноармейцев было немного: с полусотню. Волокли пулемет на колесиках, раненых на шинелях.

Лошади шагали медленно, подводы катили по самой обочине. Почти разминулись. Глянул старшина в пропыленной насквозь фуражке - дядьку Потап ссутулился еще больше - вовсе старый дид, немощный.

– Куда едете?

Эх, почти прошли мимо, почти обошлось. Но окликнули: голос у старшины резок, скрипуч, насквозь москальский.

– Так в цех, продукцию сдавать, - дядько Потап, вытер изнанкой кепки потное лицо.
– Накладные у нас. Строго...

– Поворачивай, - приказал старшина.

– Указанье у меня.

– Заворачивай. Немцы там.

Тюки свалили на обочину. Сажали раненых. Лысыватый военный, без гимнастерки, с обмотанной рыжими бинтами грудью, всхрипывал, словно сказать что-то хотел, да не мог.

– Бумагу, бумагу какую дайте, - дядьку Потап суетливо помогал укладывать ноги умирающего.

– Вернемся, напишем, - безразлично пообещал старшина.

– Так с меня же за тех коничков...

– Война, - исчерпывающе объяснил узколицый старшина.

Смотрели ограбленные возчики вслед уходящей армии. Микола кривился - разве по справедливости? Обидранцы бродячие, ни командиров, ни строя. Вот она, москалья порода.

Дядьку Потап утер усы.

– Обошлось. Могли и мобилизувать заодно с конями.

– Я б и сам пошел, - пробубнил Петро.

– Та иди, - усмехнулся мудрый дядько.
– Штаны подтяни, да поспешай. Догонишь партийных - руку потискают. Повезет, так ружье старое дадут и звезду на картуз. Успеешь по немцам пальнуть, за жидка какого великое геройство проявишь.

– Я не за евреев. За Родину!

– Дурной ты хлопец. Там за Советы москальско-жидовские война. А наша землюка здесь, - дядьку Потап повел широко растопыренными пальцами над полем, указывая на жайвориные[17] трели и жарко-голубое небо.

– Малая у тебя батькивщина, - насуплено буркнул Петро.
– У меня побольше будет.

– Иди-иди, подставляй свою макитру[18] за ту Сибирию. Отблагодарят.

Петро вдруг подхватил отцовскую тужурку, что у ног лежала, и зашагал вслед красноармейцам.

– Ты шо?! Куда?
– изумленно окликнул двоюродного брата Микола.

Дурень не оглянулся, лишь отмахнулся заношенной тужуркой.

– Сгинет, - пробормотал Микола.
– Шо я тетке Ганне скажу?

– Да Ганна и сама невеликого ума. Переживет. Ушел и ушел. Германец покрепче всыплет, вернется дурник рябой, - дядьку Потап усмехнулся.
– Вот же дурень. Было б за кого ноги топтать.

– Совсем дурень, - согласился Микола.

О родиче только к вечеру вспомнил: пока тюки в роще прятали, пока до Глибоча доплелись - употели до крайности.

Сбрую дядьку Потап потом почти год по малостям распродавал - осторожничал. С выручкой, понятно, обжуливал, да Миколе уже наплевать на ту мелочовку было. Служил, добрые гроши завелись.

Немцы в Глибоч заглянули, должно быть, через неделю. А через две недели Микола Грабчак поступил служить в полицию. Само как-то вышло: батько сказал, что тому, кто к новой власти раньше придет, тому и веры больше. Да и записывались в полицию люди всё знакомые, рассудительные. То, что зеленоват Микола, не помешало - отец поговорил с кем надо, приписали лишку полгода.

Охранная команда шуцманов Глибоча... Хорошая служба была. Пусть утомительная, но спокойная. Ходил с трехлинейкой и белой повязкой на рукаве, десяток патронов бренчал в кармане. Порядок поддерживали, как приказано. Немцы особо не вмешивались. Магарыч и гроши от торговцев, пусть по скромному, зато каждый день. Микола сам не пил - свою долю, как дед советовал, во флягу сливал, потом мать на рынке продавала. Сослуживцы посмеивались, но не злобстовали - хозяйственность, она всегда уважаема. Дважды окруженцев подловили, по тупоумности на базар сунувшихся, норовивших вещички на харч выменять. Да и иных подозрительных типов арестовывали: время то беспокойное. В "штаб" отводили, там начальник поселковой охраны тряс сомнительный элемент. Кого отпускали, кого... Что и говорить, - время военное. Начальство Миколу Грабчака, пусть рядового и молодого, не обделяло - в штабу отцов кум сидел, приглядывал. Деньжата, сапоги, ох, и хорошие достались - определенно партийные - сносу им не было.

В ноябре украинскую полицию разогнали. "Шума" организовывался[19]. В те дни Микола и задумался - так ли уж умна немецкая власть? Понятно, Гитлер великий вождь всей Европы и кому с ним равняться, но дела-то на фронте похуже пошли. Забуксовали немцы. Им бы доверять истинным украинцам - уж кто горше от большевизма натерпелся, кто насмерть с комиссарами и жидами за самостийность бился? Так нет, контролировать придумали, на каждый шаг гавкать.

Впрочем, раздумывать было некогда - за службу всерьез взялись. Занятия, лекции, строевая подготовка, даже на стрельбище дважды водили. Стрелял Микола так себе - винтовка дурная, расхряпанная. Дали бы немецкую, тогда бы...

Нового оружия немцы не выдали, зато обмундированием одарили. Мать галифе и китель подогнала - орлом ходил молодой Грабчак. Обещали старшим наряда назначить - дело выгодное, у старшего и доля побольше. Пусть и командовал теперь немец, но на базаре полицейские сами себе командовали. Как ни крути, а старший патруля - царь и бог. Гроши в руки сами так и шли.

Одно было плохо: народ наглел. Как немцы под Москвой затоптались, так и начались брожения и саботажество. Гаражи спалили неизвестные злоумышленники, на дорогу доски с гвоздями подбрасывали. В глуши районной шайки партизан объявились. Полицию начали по тревоге поднимать. Оцепления, холод, снег, иной раз и стрельба случалась. Ездили и на "чистку" в Жаборицкое гетто. Добираться долго, да и барыша никакого - всю контрибуцию подчистую сами немцы вычищали. Нет, барахло кое-какое, конечно, в Глибоч привезли: швейную машинку, одеяла добротные, сервиз... Но из золота лишь два колечка и досталось. Да и то, одно такое дрянное, что Верке подарил, не пожалел.

Девки ясноглазому да молодому Грабчаку не отказывали. Чего ж ломаться: рослый, в форме, на лицо приятен. А если какая красуня кривляться думала, так уже умел Микола прижать крепкой рукой, втолковать, что власть уважать нужно.

Кончилась хорошая жизнь, когда в шуцбатальон[20] перевели. Отвертеться не удалось, хоть отец с кумом и дали "на лапу", все одно ехать пришлось. Казарма, строевая, немцы орущие. Облавы, облавы, снова облавы... В Старый Яр подозрительный элемент конвоировали, но в самих ликвидациях Микола не участовал - там своя команда имелась с хорошим жалованием.