Чтение онлайн

– Вот всегда так: ночь - полеты в небе, обожание, восторги. Разве ты не испытал

счастья? Разве ты не хочешь, чтобы оно длилось вечно?

– Живем-то мы днем.

– Не уяснила.

– Среди людей живем.

– Говори прямо.

– Ночью мы одни. Ночью или сон, или безумие.

– Почему безумие?!

– Не безумие, так безмыслие.

– Тебе дня мало? День для дум и забот, ночь для отдыха и ласк.

– Совесть, ее не заспишь. Никакие ласки не истребят. Я сказал: днем живем среди

людей. Они судят о нас. Мы делаемся способны к самооценке. Тут-то и пробуждается

сознание.

– Славик, зачем тебе мрак?

– Не мрак. Честь.

– Плохое не водилось за тобой. В армии что-нибудь натворил? Наказали невинного?

Муки совести?

– Армию отслужил свято. Не смей притворяться. Дневник твой... Я чуть в армию, ты

меня предала. Кричмонтов - бездушный сенсуалист. Ты с ним встречалась. Не приходил -

ревела. Да что... Лавина мужчин, парни. Почти к каждому приманивалась. Почти за

каждого в мыслях замуж выскакивала.

– Считаешь предательницей? И поделом. Но, Славик, как выбрать человека на всю

жизнь? В эту пору многие мечутся. Останавливают выбор и сразу меняют. Поиск, Славик,

как в тайге плутаешь.

– Ты меня выбрала?

– Выбрала.

– Так что?

– Могу только каяться. Не понимаю, почему вышла замуж за Назира. Разжалобил

безродностью? Догадывалась - обманывает. Зарезать грозил - вроде не боялась. Летела,

как воздушный шарик, куда ветер нес.

Тамара уткнулась Вячеславу в плечо и заплакала. Ее слезы, будь он в другом

настроении, вызвали бы в нем зыбкость и сострадание. Но слезы Тамары были в том, чему

в себе и в своих поступках она не находила ни определения, ни смысла, и это вдруг как бы

отворило ему выход к избавлению. Тамара избавится от бессознательности, от

безнравственного стремления к самопожертвованию, от тщеславной отзывчивости на

ухаживания мужчин. А он избавится от любви, которая оборачивается для него угрозой

притерпеться к беспутству и окончательным разладом с отцом.

– Есть честный выход, - сказал Вячеслав, успокоительным прикосновением ладони

огибая ее голову на затылке, увитую пушистыми кудрями.

Только что готовый произнести освободительные слова, он почувствовал ускользание

решимости. Сердце как бы зависло, прежде чем оборваться в бесконечную черноту. Эта

опасность ужаснула Вячеслава, но сердце всего лишь начало сбоить, и он с отрадой свел

на Тамариной спине руки, и они сжались в невольном, болевом, как судорога, порыве.

Тамаре передалось его смятение, да еще слишком больно он притиснул ее к себе, и она

рывками выкрутилась из его объятия и тревожно, почти задыхаясь, промолвила:

– Славик, чего ты?

– Эх, Тамаха, Тамаха, или, как тебя называет декан, Тамарикс.

– Тамариск.

– Уточняю: последний слог «икс».

– Дикарь же ты! Не лучше Назира.

– Икс. Икс, наше спасение находится в ружье.

– Далось тебе идиотское ружье. Зачем ты играл ружьем перед деканом?

– Кабы играл.

– Если не играл, почему забоялся? Он ведь вставал под расстрел, чтобы ты опомнился.

– Я не палач.

– Тогда не вертись вокруг ружья.

– Тамар, будущее у нас чудовищное.

– Прекрасное!

– А опыт?

– На пепелище возрождаются страны. Вон Япония!

– Сравнила!

– Ничего не было. Нет прошлого.

– Умереть - счастливей не может быть.

– Нетушки. Пусть расстанемся... Сколько много удивительных людей! Ты полюбишь,

тебя полюбят.

– Нас полюбят, - передразнил Вячеслав.
– Вся ты в этом.

– Ничья любовь не стоит, чтобы отдавать за нее жизнь. Пока я не уехала, не доходило:

ничто не кончается с нашим разочарованием. Исчез с горизонта Назир, а я счастлива.

– Я исчезну, будешь еще счастливей. И так до бесконечности.

– Пойми, Славик: освобождается сердце - выбор, как и в юности, не имеет предела.

Очень много тех, кого за исключительные достоинства мы можем полюбить.

– Про эскалацию войны слыхал. Была таковская в Индокитае. Об эскалации любви

тоже кое-что слыхивал, правильней - об эскалации секса. Солдатня в казарме просветила.

У нас, конечно, не так, как в странах типа Дании. Там заботливые родители могут

подарить дочери, ну, твоего возраста, когда ты умотала во Фрунзе, вибратор специального

назначения. Глядишь, и ты со своими понятиями преподнесешь Наде лет в семнадцать

такой подарочек. Помнишь, по истории учили, почему Римская империя пала?

– Я тебе о чем? На земле множество людей, достойных поклонения и любви. Ты же...

Возмутительно!

«Слушай, Слава, ты сын однолюбов, - поникло сказал Вячеслав самому себе.
– Ты

хочешь неизменности. Твой друг Лычагин, когда глядел на звезды, восхищался их

небесным постоянством. Он был уверен, что постоянство движения и орбитальная

неизменность - основные признаки всемирной гармонии. Он считал: подобная гармония

привьется и миру людей. Ты соглашался с ним. Но теперь, увы, понимаешь: мнимая

надежда. И утешиться нечем».

34

Вячеслав не вставал с постели, пока Тамара не удалилась в прихожую. Он быстро

оделся, сидел на лавке, прислушиваясь к звукам за стеной: кирпичная лежанка с этой

стороны была отделена от горницы не задергушкой, а фанерным листом.

Тамара вкрадчиво-тихо накрывала на стол. Старуха, угревшись, заснула на печи. Она

дышала музыкально: воздух в трахеях переливался, скворчал, затыкался, как в трубках

ветхой шарманки. Сидел Вячеслав наготове. Рядом с ним лежало ружье.

Намерение Вячеслава скрыться незамеченным походило на младенческую затею.

Тамара, в которой замужество развило трепетную женскую бдительность, почувствовала и