Чтение онлайн

— П-прямо Г-герда в п-поисках Кая! П-поплачь еще надо м-мной.

— Держи, Кай! — усмехнулся Родион.

Илюша взял из рук брата небольшой кулек, завернутый в старую «Правду». На пожелтевшем огрызке разляпалась пузатая типографская «А» с двумя черточками посредине. Цитата члена политбюро поплыла и засалилась чем-то вроде жирной селедки. С каменным лицом, худыми пальцами с обгрызенными ногтями Илья развернул бумагу и отпрянул, будто словил пощечину хвостом скорпиона. Новенький, полированный, в прожилках древесины, с фосфорной стрелкой и золотым колесиком, антикварным украшением на фоне мятой газеты сиял курвиметр. Тот самый, вожделенный и навек утерянный, из соседнего военторга, из предательского детства.

— К-как? — только и смог прохрипеть Илюша.

— Купил тебе его, пока ты деньги собирал. Боялся, продаст кому-нибудь старик, а ты реветь будешь…

— К-купил, а п-потом в-выставил меня в-вором и отнял д-деньги?

— Ну… это не взаимосвязанные вещи. Купил, потому что хотел обрадовать. Потом ты меня чем-то выбесил, я сдал твою заначку родителям. Думал, все равно она тебе не нужна, курвиметр-то уже лежал дома… Собирался подарить его тебе… Но… боялся выглядеть сентиментальным хлюпиком.

— В-вот у тебя б-беда с б-башкой… — оторопел Илюша.

Он водил пальцем по шершавой бронзовой ручке, гладил атласные бока приборчика, возрождая в памяти пожилого продавца (жив ли?), запах старых военных карт, вечные тычки и подзатыльники ровесников, кривую усмешку Родиона… Ноющая боль прошлась от зуба по всей сетке швов, стягивающих лицо. Он встрепенулся, стряхнул с себя ностальгический флер, натянул каменную маску и бросил курвиметр брату на кровать.

— Он мне н-не н-нужен. Х-хороша л-ложка к об-беду.

— И мне он не нужен, — усмехнулся вмиг почерствевший Родион. — Да и ты мне на хрен не нужен. Я ради мамы сюда приехал. Она тебе новую кофточку связала. Чтобы Илюшенька-плюшенька не заморозил себе животик. — Родик швырнул на спальный мешок брата нежнейший свитер в бело-серых снежинках. — Как же ты меня утомил за всю жизнь, как же я задолбался…

Родиону захотелось пнуть ногой невидимую дверь и выйти из этого ледяного ада в нормальную жизнь, где любую температуру на улице можно было уравновесить количеством одежды, где с людьми удавалось поговорить на человеческом языке, где были друзья, где был футбол, где была медицина. Но он в бессилье рухнул на чужую постель и болезненно гулко задышал, проваливаясь в сон. Илья долго смотрел на его судорожно вибрирующее тело, сел на край кровати и приложил ухо к спине. В недрах широченной грудной клетки какой-то пьяный дворник скрежетал лопатой об асфальт, сдирая первую наледь. Вдох — и он хрустел валенками о сухой снег, выдох — и лопасть лопаты черпала раскрошенный лед, накидывая огромную кучу. Илюша положил руку на кипящий лоб, накрыл Родика своим спальным мешком, подоткнул поплотнее края и лег рядом с братом. Красивым до неприличия курвиметром он в задумчивости начал водить по своим заскорузлым пальцам, измеряя расстояние между первым и третьим, вторым и четвертым, большим и указательным. Колесико щекотно ехало по ладони, по шее, по носу. Стрелка безропотно показывала сантиметры, умиляя и успокаивая. Горячий брат, родной, бессловесный, а значит, неспособный ляпнуть гадость, лежал рядом, грел печкой и был абсолютно безопасен. От пальцев ног вверх по телу Ильи побежали мурашки какого-то слепого, как новорожденный котенок, счастья. Шарик курвиметра незаметно соскользнул с его локтя и перекатился на живот Родиона, поехал по его плечам, поднялся за ухо, побежал по макушке. «От темечка до лба пятнадцать сэмэ, — подумал Илюша, засыпая. — Как мало надо. Чтобы брат просто был рядом и молчал…»

— Член свой измерь, придурок! — голос Родика лопнувшим пузырем разорвался над ухом.

Илья вздрогнул, и война колючей проволокой снова очертила вокруг каждого невидимую границу.

— Че, утро уже? — Родион попытался приподняться на локтях, но в бессилье рухнул на кровать.

— Здесь вс-сегда ут-тро, — ответил Илюша.

— Че тыришься, антибиотики ищи. Не видишь, пневмония у меня.

Через сутки, когда метель утихла, больного Родика, как раненого космонавта, погрузили в самолет.

— Н-ну ты в-ведь выж-живешь? — спросил на прощание Илюша.

— Нет, блядь, умру, чтобы ты свихнулся от чувства вины! Я вообще-то встретил девушку. И буду жить у нее. Так что не свидимся, не переживай.

— Как т-только нас эв-вакуируют, я п-приеду к вам в г-гости.

— Да пошел ты…

— Д-да и ты п-пошел…

Самолет практически без разгона поднялся в воздух, как майский жук, и трепеща крыльями, превратился в маленькую черную точку на фоне прозрачных, преломляющих вечное солнце ледяных обелисков. Илюша чувствовал, что пропасть пройдена. С потерями, ранами, обидами, но грубая скалистая пробоина между ними затягивалась травой, обрастала гнездами и обещала защебетать многоголосным птичьим дружелюбием.

Впервые с момента аварии Сане не было больно. После того как душа его сжалась от слов интерна о каком-то эксперименте, он обнаружил себя сидящим на датчике противопожарной сигнализации под потолком операционной. Саня не испугался, полагая, что это сон, а во сне любой бред сходит за правду. Искреннее удивление осветителя вызвало другое — на этом малюсеньком датчике он был не один.

— Хорошее место для обзора, правда? Я долго сидела и на лампах, и на кондиционере, но отсюда операционный стол виден словно на ладони! — услышал он женский голос с сильным кавказским акцентом.

— Кто здесь? — удивился Саня, озираясь по сторонам. Кроме неровно положенной на стык потолка побелки, он не видел абсолютно ничего, даже себя.

— Я — Зара, лежу в 262-й палате, люблю смотреть, как Гринвич оперирует. Правда красавец? Он мне обещал пересадить чужое сердце. Вот жду, когда кто-нибудь умрет.

— Мое сердце пересадят тебе? Поэтому я здесь? — возмутился Саня.

— Да нее… Успокойся. Тебя оперируют, потому что у младшего брата Гринвича ровно такая же патология. Не помню… какая-то дрянь на стенке сердца, надо разрезать, удалять. Сложно все. Вот на тебе и тренируются.

— Сволочи! — пыхнул осветитель.

— Сволочи? Да тебя спасут, если Аллах того захочет! Все равно бы ты умер, — вскипела Зара.

— Так пусть бы брата первого резали!

— Ты в своем уме, дундук? — вскипела Зара. — Ты видел этого брата? Он же ангел!

— Чего это? — изумился Саня. — Я тоже, может, ангел.

— Ты говно по сравнению с ним, — бесхитростно ответила Зара. — Пойдем, я тебе его покажу.

— Куда?

— В палату. Он мой сосед.

— Так мы операцию пропустим!

— Не меряй наше время с часами живых.

— А мы что, мертвые?

— Еще не совсем. Мы в промежутке.

— Разве между жизнью и смертью есть промежуток?

— Еще какой! Целая пропасть. Только некоторые пролетают над ней незаметно, а другие спотыкаются и лежат на дне бесконечно долго. Идем!

Они поплыли вдоль потолочного плинтуса по длинному коридору с множеством дверей и остановились у палаты 261. Зара непонятно как оказалась внутри и позвала:

— Эй, кролик, сочись в замочную скважину, пока не умеешь проходить стены.

«Какой-то Льюис Кэрролл», — подумал Саня и попытался прошмыгнуть в то, что она называла скважиной.

— Да тут все замуровано! — возмутился он. — Двери открываются пластиковой картой!

— Вот тупой, ну спустись к щели на полу!

И правда, щель была огромной, и Саню буквально втянуло туда сквозняком. На кровати, весь в трубках и датчиках, лежал человек, совсем не похожий на ангела. Шрамированное, обожженное солнцем лицо, опущенные веки, синюшные губы. С херувимом его роднили разве что светлые, как у девчонки, завитки волос, прилипшие ко лбу и шее.