Чтение онлайн

Прямо перед музеем была эстрада, я часто смотрела на игравшие там оркестры. Мне нравилось наблюдать сорок музыкантов со всеми их стульчиками, нотами, темными костюмами или длинными платьями и, конечно, дирижера. Став взрослой, я играла на этой сцене много раз, но у нас были усилители, никаких нот, джинсы и майки - и не было дирижера. Кроме того, вокруг нас шлялись по сцене разнообразные дикие одиночные личности, которые занимались "дерьмоплясом" (термин, которым моя дочь описывает то, как белые дергаются под рок-музыку), курили траву, мяли флаера и всячески взаимодействовали с происходящим. Знала ли я, наблюдая чопорные представления 40-х годов, что тоже буду принимать участие в освобождении эстрады от зажатости... Сегодня там опять играют "респектабельные" оркестры, но рок-группы уже сломали традиции формальности на сцене, ассоциировавшиеся, в основном, именно с воскресными концертами в парке.

Рядом с музеем Де Янг был японский чайный садик. Он представлял собой точную копию тех садиков с обманчиво беспорядочно расположенными деревьями, камнями, ступенями, цветами, растущими, казалось, совершенно бесконтрольно, которые определили японский стиль. Даже в то время, когда мы воевали на Тихом океане, в японских садиках продолжали работать молодые симпатичные японские девушки, одетые в национальные костюмы эпохи Меиджи. Девушки подавали чай и пирожные, обслуживая непрерывный поток туристов и местных жителей, которые, хотя бы всего на полчаса, могли забыть о резне, происходившей на другой половине земного шара.

Еженедельные художественные курсы, которые я начала посещать в 1946 году, собирались именно здесь, в чайном садике. Около десятка пожилых женщин и семилетняя Грейс приносили бумагу, карандаши и за полтора часа пытались поймать и запечатлеть красоту этого места. Ни у одной из нас не было художественных способностей, но все мы хвалили друг друга, в основном, за настойчивость. Если я заканчивала рисунок раньше назначенного времени или просто не хотела больше рисовать, я мечтательно слонялась вокруг и "становилась" пятнадцатилетней гейшей, невозмутимо ожидавшей своего выхода в проработанной древней церемонии.

В семь лет я не только представляла себя в различных ролях, но и перерыла все шкафы и швейные коробки моей матери в поисках нужного костюма и дополнительных деталей к нему. В одном из таких случаев я заставила моих родителей сбегать за фотоаппаратом и, даже если всего лишь на минуту, пересмотреть свои республиканские взгляды.

Я вырезала прямоугольник из черной бумаги и прикрепила его на верхнюю губу - Адольф Гитлер. Взяла отцовские пальто и шляпу, которые, в сочетании с усами, смягчили Гитлера до тогдашнего кандидата в президенты от республиканцев, Томаса И. Дьюи. Плюс к этому, я засунула руку в пальто между второй и третьей пуговицами для наполеоновского вида, завершив таким образом троицу консервативных уродов. Мои родители все равно проголосовали за Дьюи, не смущенные своей с младенчества либеральной дочерью, заполнявшей собой время до появления Морта Сала и Ленни Брюса [3] , которые действительно отымели их во все места.

Поскольку моим любимым мультяшным героем был Ред Райдер, на свой восьмой день рождения я получила синий велосипед с толстой рамой, фирмы "Schwinn", ковбойскую шляпу и сапоги, два пистолета 38-го калибра с перламутровыми рукоятками в двойной кобуре, клетчатую ковбойку и "Левиса". Так я стала Редом Райдером месяцев на шесть. Потом, на Рождество, я тронула моих родителей до слез, "превратившись" в Деву Марию, укомплектованную белыми картонными нимбами для меня и моей куколки по имени Иисус, белой простыней, обернутой вокруг головы и спадающей к ногам, непромокаемыми подгузниками для Иисуса и тошнотворной благостной улыбочкой, застывшей на моем лице в течение всего представления. Вы можете подумать, что после всего этого я стала актрисой, но идея произносить написанные кем-то строки всегда меня смущала, вплоть до настоящего времени.

Не вкладывай мне в рот свои слова.

К моему нежеланию быть актрисой добавился страх забыть текст. Когда кто-нибудь объясняет ситуацию и дает возможность построить диалог по моему усмотрению, все просто замечательно. Но, к сожалению, производство фильмов - слишком дорогая штука, чтобы предоставлять актерам такую свободу самовыражения.

На выпускном утреннике в четвертом классе я решила умереть. Решение было подсказано "Пер Гюнтом" Эдварда Грига (одной из трех пластинок, составлявших фонотеку моих родителей), где был инструментальный фрагмент, который мне очень нравился. Он назывался "Смерть Азы". Я сперла одну из маминых старых серых занавесок, завернулась в нее и исполнила ненамеренно смешную четырехминутную сцену умирания, катаясь по полу под аккомпанемент печальной музыки. "Это выглядело," - говорила моя мама, - "как пародия на Айседору Дункан". Но она была достаточно деликатна, чтобы держать свои замечания при себе тридцать пять лет, пока я не повзрослела достаточно, чтобы оценить юмор.

Вообще, самым впечатляющим из всех был костюм Алисы в Стране Чудес, сшитый Леди Сью для парада в День всех святых. Я была в том же возрасте (восемь лет), и, в то время, у меня были длинные светлые волосы, поэтому, за исключением излишней пухлости, я замечательно подходила для роли, которую избрала в тот день. Это был второй по степени любимости костюм на День всех святых, а лучший был результатом прихоти природы и моей собственной глупости.

Однажды утром (я училась тогда в шестом классе) я шла в школу и заметила чудесные ярко-красные и желтые опавшие листья. Я собрала огромный букет для учительницы, бежала всю дорогу до школы, чтобы прийти пораньше и удивить ее своим подарком. Надо сказать, что она-таки удивилась. Только почему-то забыла сказать "спасибо"... Как только я вошла в комнату, она сказала: "Грейс, положи листья в мусорное ведро очень медленно, а потом иди домой и попроси маму отвести тебя к врачу".

Это был ядовитый дуб [4] , и у меня были ожоги третьей степени на руках и лице. К тому времени, как наступил День всех святых, красная бугристая кожа сменилась отвратительной коркой и струпьями, и кровоточащие ранки мешали мне играть с ребятами. Но мое разочарование было в полной мере возмещено выражением ужаса на лицах детей, которых я приветствовала во всем моем ужасающем великолепии, неся блюдо с кроваво-красной яичницей для "угощения".

Ни у кого не было лучшего костюма в тот год!

Мое детское желание наряжаться и отправляться в прошлое не было вызвано недовольством окружающими. Это не было связано с неполной семьей или брошенностью, или насилием, или добровольно-принудительным порядком, или "прядательством", или "ныркоманией", или... да. Это было связано с неэстетичностью того, как выглядели для меня вещи, как они звучали, как чувствовались.

Чтобы вы поняли, что я имею в виду, давайте представим в две разные ситуации - сначала в спальню 1798 года.

Восемь часов утра. Вы просыпаетесь в своей постели. Все, что вы видите в комнате, сделано вручную, включая большие деревянные балки, поддерживающие сводчатый потолок. Кровать и комод покрыты резьбой и натерты ваксой и воском. Ваша ночная рубашка, кованый подсвечник, свечи медового цвета, которые гасят медным колпачком, керамическая чашка и кувшин с водой на комоде, окна в короне лепнины, закрытые домоткаными шторами - все это является результатом творческой мысли человека и желания создать окончательный шедевр.

На подстилке под окном медленно просыпается собака, потягивается, выглядывает в окно и прислушивается к тихому стуку копыт лошади, везущей повозку по мощеной улице. Она подбегает к цельной дубовой двери с кованой медной ручкой и лает: дает вам знать, что пришло время утренней прогулки по трехсотлетней дороге, вымощенной кирпичом и обрамленной деревьями, цветами и случайными оленями или кроликами, скачущими в кустарнике, где птицы песнями встречают рассвет. Дорога ведет в центр города; несколько краснощеких торговцев везут тележки, полные овощей с окрестных хуторов, чтобы расставить их вокруг городской площади.