Чтение онлайн

– Ну… куда теперь? – спросил Цебоев, и глаза его стали серьезными.

– Домой, – ответила Мила, не желая уточнять, куда именно.

Он кивнул, потому что надо было еще доехать до Петербурга. Принятие решения о том, что делать дальше, можно отложить минут на тридцать-сорок.

– Ну и? – спросил Владимир, не глядя на нее, когда пришла-таки пора принять какое-то решение.

Мила, которая размышляла об этом всю дорогу до города, еще минуту подумала и сказала:

– Пожалуй, поехали… ко мне, Володя…

Она решила проверить, как ее квартира, которая полна вещами Романца и… как ни крути… воспоминаниями о нем, примет Цебоева. Не отторгнет ли? Не покажется ли ей, что она слишком далеко зашла с сыщиком, которого легко выносить на тенистых аллеях старинного парка, но трудно будет терпеть на тех простынях, на которых она обнимала Олега.

Владимир не говорил Миле ни слова все то время, пока они ехали к ее дому. Так же без слов он запер машину и вошел вслед за ней в подъезд. Он не смотрел на Милу в лифте, отводил глаза на лестничной площадке и даже не помог ей открыть дверь, хотя ключ почему-то плохо поворачивался. Он словно передал ей все полномочия. Самоустранился. Она должна решить, в какой момент прогнать его или… оставить.

Квартира дохнула им в лицо густым запахом пионов.

– Ты знал… – тихо сказала Мила.

– Что знал? – спросил он.

– Ты знал, что этот запах колдовской… Ты специально заставил меня оставить здесь цветы.

– Я просто не хотел, чтобы они завяли, пока мы будем гулять в парке.

– Ты все врешь! – сказала она и резко обернулась к нему.

– Я люблю тебя, – выдохнул он в легком сумраке коридора.

– Ты все врешь! Все врешь! Все врешь! – твердила она. Ей хотелось плакать. Она понимала, что никакие эманации, исходящие от вещей Романца, не смогут помешать ей оставить у себя Цебоева. Будут все те же простыни, та же она, Мила, только человек рядом с ней будет совсем другой… И с этим надо как-то свыкнуться, как-то понять и принять во всей простоте и естественности.

Владимир не стал разубеждать ее ни в чем. Он просто обнял ее и прижал к себе. Она заплакала. Ей было неприятно, что она плачет. Она помнила, что заплакала и в тот раз, когда впервые испытала любовный восторг с Романцом. Ей не нравилось, что она повторялась, хотя с ней рядом другой человек и вообще все другое… Она вообще должна стать другой, но почему-то все та же…

Цебоев не торопил ее, не утешал. Они стояли, обнявшись, в коридоре. Он ждал, когда она вдоволь наплачется. А она почувствовала, что успокаиваться не хочет. Ей так уютно плакать на его груди. Это ничуть не хуже, чем ощущать на своем теле его поцелуи. Это так же чувственно и эротично. Но слезы вдруг закончились сами. Владимир понял это сразу, приподнял к себе ее лицо и поцеловал в соленые губы.

– Я люблю тебя, – еще раз сказал он, и она уже не стала уличать его во лжи. Она хотела, чтобы он ее любил или хотя бы делал вид, что любит.

– У меня в доме нет каменных шаров, которые чистят память от ненужных воспоминаний, – прошептала ему она. – У тебя много лишних воспоминаний?

– Полно, но они ничуть не мешают мне любить тебя… – с легкой усмешкой ответил он.

– Тогда люби меня, Володечка…

– Я люблю… Я всегда буду любить тебя…

В собственной комнате, на тех же простынях, что помнили Олега Романца, Мила отдавалась другому человеку и понимала, что он говорит ей правду. Он любит ее, по-настоящему любит. Именно он, а не Олег, сделает ее счастливой и подарит наконец покой истерзанному ревностью сердцу. Владимир не подаст никакого повода для ревности. Он не сможет никого любить, кроме нее. А что же она? А она будет рада тому, что любит он. В конце концов, часто так бывает: один любит, другой – только принимает любовь. Между прочим, вовсе не от каждого захочется ее принять. Вот если вспомнить, к примеру, Алика… Нет, лучше не вспоминать… Эх, жаль, что в ее доме нет волшебного шара из лазурита. Но можно отключить память волевым усилием. Вот, пожалуйста… она уже забыла и об Алике. Она станет думать только о Владимире. Мила будет с благодарностью принимать его любовь. Он ни за что не догадается, что она не… А может быть, да? Как же трудно разобраться… А может, и не надо разбираться? Надо целиком отдаться ощущениям и чувствам. А мысли… ну их…

На следующее утро после того, как Цебоев ушел, Мила принялась лихорадочно собирать вещи Олега и поминутно выбегать на лестницу, чтобы выбросить в мусоропровод то зажигалку, то его любимую чашку с изображением тонконогого вороного коня. Миле не приходило в голову собрать вещи в какой-нибудь пакет, чтобы выбросить все разом. Ей нравилось избавляться от каждой вещи в отдельности. Она смаковала процесс уничтожения воспоминаний о Романце. Олег, конечно же, переживет и без своих шлепанцев, и без футболки, и без туалетной воды. Купит новые вещи, не разорится.

Когда в квартире не осталось почти ни одного предмета, связанного с Олегом, Мила задумалась. А как же ее наряды? Она же одевалась у Романца… Можно, конечно, и их выбросить, но… Нет, не стоит… Эти платья не столько от Олега, как ее бывшего любовника, сколько от художника. Сама Мила очень огорчилась бы, уничтожь Олег панно из ткани «Ива», которое висит у него дома, на Васильевском, в спальне. В общем, ей пора остановиться и прекратить заниматься ерундой. Вещи ни в чем не виноваты. Как сказал Володя, ненужных воспоминаний полно, но они не помешают им любить друг друга. Любить? Неужели все-таки любить?

– Это твой дом? – восхитилась Мила, оглядывая добротную постройку из светлого кирпича под крышей из новейшей фасонной черепицы теплого терракотового цвета.

– Да, теперь мой. Недавно купил. В нем четыре комнаты, но пока еще не все привел в порядок, – отозвался Цебоев. – Честно говоря, жить можно только в одной комнате, самой маленькой, но… – Он обнял Милу за плечи и развернул лицом к заливу: —…я не мог не привезти тебя сюда. Тут такая красотища! Ты только посмотри!!!

– Да-а-а, согласна… – Мила с восторженной улыбкой огляделась вокруг и воскликнула: – И залив в двух шагах! Чудо какое! – Потом повернулась к Владимиру и уже без всякого восторга в голосе сказала: – А говорил, что не наработал на особняк! Я гляжу, все-таки неплохо на чужих несчастьях зарабатывают частные сыщики!

– На чужих несчастьях зарабатывают также врачи, психологи, милиционеры и особенно патологоанатомы и работники похоронных служб, – усмехнулся он.

– Пожалуй… – вынуждена была согласиться она, отвернулась от него и вновь посмотрела на голубеющий залив. Затем, как маленькая девочка, спросила: – Володя, а можно я искупаюсь?

– Тут очень мелко. Чуть ли не километр надо идти до настоящей глубины.

– Жаль… Находиться у воды и не иметь возможности искупаться в жару, – огорчилась Мила.

Цебоев рассмеялся, глядя на ее смешно скуксившееся лицо.

– Давай лучше слегка перекусим с дороги, – предложил он, – зря, что ли, целую сумку провизии везли! А потом я, так и быть, отведу тебя туда, где можно плавать.

– И далеко идти?

– Не очень. Во-он за тем мыском…

Мила лежала с закрытыми глазами на покрывале в желто-красную елочку и пропускала сквозь пальцы мелкий песок. Попадались смешные толстые палочки, разбухшие от воды и высушенные на солнце. Они легко ломались с сухим треском. Миле нравилось их ломать. Нравилось вообще все. Ей было хорошо и спокойно. Ей было хорошо и спокойно с Цебоевым. Она в его обществе расслаблялась так, как никогда раньше не умела. Вот и сейчас ей ничего большего не хотелось – только ощущать ладонью сухие песчинки и скользкие толстые палочки, спиной – чуть колкую шершавость ткани покрывала, слушать гортанные выкрики чаек и дышать йодистыми запахами залива. А он, Владимир, непостижимым образом всегда знал, что ей надо. Почувствовав, что ей хочется побыть одной, он оставил ее наедине с чайками и песчаными фонтанчиками, которые она выпускала из своих пальцев.

Сквозь дремоту Мила услышала, как ломаются все те же сухие палочки под тяжелыми шагами Владимира.

– Спать на солнце вредно, – услышала она у своего уха и окончательно очнулась от ярко-желтого карамельного сна, в котором не было никаких зрительных образов, одна сладкая тягучесть.

Цебоев уже лежал около нее прямо на горячем песке. Его плечи были красны.

– Ты сгоришь, – хотела крикнуть Мила, но расслабленная нега, которая придавила ее к покрывалу, позволила ей лишь негромко прошептать эти два немудреных слова.