Чтение онлайн

— Заседатель номер девять! Доброе утро.

Лео кивнул — вполне уважительно, но с достоинством.

— Где вы живете?

Я с нетерпением ждала, когда мой сосед заговорит, и очень боялась разочарования. Терпеть не могу высокие мужские голоса. У их обладателей вдобавок запястья по-женски тонкие, руки слабые и плечи покатые.

Лео оправдал ожидания. Он слегка кашлянул и ответил низким уверенным голосом коренного жителя Нью-Йорка:

— Морнингсайт-Хайтс.

— Вы там всю жизнь живете?

— Нет, я родился и вырос в Астории.

«Ага! Куинс!» — обрадовалась я, поскольку успела полюбить окраины Нью-Йорка. Бруклин, Бронкс и особенно Куинс напоминали мне родные места — рабочие, не особенно престижные районы мегаполиса. Мне и фотографировать там больше хочется, чем в пресловутом сердце Нью-Йорка.

Судья задал следующий вопрос — о профессии, а я решила, что предварительное собеседование в суде информативнее первого свидания. Самой ничего спрашивать не надо, все вопросы за тебя задаст судья, а ведь судье надо говорить только правду, и ничего кроме! Идеально.

— Я писатель… Репортер, — ответил Лео. — Печатаюсь в небольшой газете.

«Какая прелесть», — искренне восхитилась я. Тут же представилось, как он бродит по улицам с ручкой и блокнотом, заходит в полутемные бары и заказывает выпивку какому-нибудь пожилому завсегдатаю в надежде, что тот разговорится. А потом пишет статью о том, что Нью-Йорк теряет свою самобытность.

Следующие несколько минут я как губка впитывала живо интересующую меня информацию и обмирала от восторга, насколько остроумно и по существу отвечал Лео на вопросы судьи. Я узнала, что он три года отучился в колледже и бросил по причине «отсутствия финансирования»; что у него есть только один знакомый юрист — «однокашник Верн из босоногого детства, который специализируется на несчастных случаях, хотя в целом парень неплохой»; что его отец и братья — пожарные, но сам он «не чувствует в себе склонности продолжить семейную традицию». Он никогда не был женат, и детей у него нет, насколько ему известно. Он никогда не был жертвой уголовного преступления, если не считать случаев, когда его пару раз здорово отметелили в драках.

С каждым словом Лео мое желание отвертеться от участия в судебном заседании становилось все меньше. Наоборот я чрезвычайно прониклась гражданскими обязанностями пред лицом общества. Когда пришла моя очередь отвечать на вопросы, я вспомнила ценные рекомендации Энди и преисполнившись рвением, выполнила их с точностью до наоборот. Я была чрезвычайно доброжелательна и предупредительна и, кроме того, включила свою самую простодушную и неотразимую улыбку (отработанную на патрульных полицейских), желая убедить обоих судей, что лучшей кандидатуры присяжного им не найти. У меня, конечно, промелькнула мысль: «А как же работа? Как там Квин без меня?» — но я устыдилась: нельзя думать о личном, когда наша судебная система и, можно сказать, сама Конституция нуждаются в моей помощи!

В результате, после того как все остальные претенденты были опрошены, судьи выбрали нас с Лео в качестве заседателей номер девять и десять. Я ликовала. Ощущение счастья периодически накатывало на меня на протяжении всей недели, пока длилось слушание. Этому не могли помешать даже печальные обстоятельства дела — жестокого преднамеренного убийства разнорабочего в испанском районе Гарлема. Один двадцатилетний парень пырнул другого ножом, и теперь ему грозил срок за убийство, а я… Я втайне желала, чтобы разбор дела длился подольше. С этим я не могла ничего поделать — мне хотелось подольше побыть с Лео, иметь возможность сказать ему пару слов, разузнать о нем что-то новое. Надо было убедиться, что я встретила, наконец, мужчину, который меня по-настоящему привлекает (хотя «привлекает» — слишком тривиальное слово для того, что я испытывала). Лео между тем держался особняком, хотя и был дружелюбен. При любой возможности он надевал наушники и никогда не присоединялся к общему разговору в коридоре, куда мы все периодически выходили отдышаться, одурев от слушаний. Обедал он тоже отдельно от общей компании, которая собиралась в ближайшем кафе. Подобная таинственная замкнутость придавала ему еще большую привлекательность в моих глазах.

Однажды утром, когда мы усаживались на свои места, чтобы слушать заключительную речь обвинителя, Лео неожиданно повернулся ко мне и сказал: «Ну, скоро конец» — и вдобавок одарил меня такой многозначительной улыбкой, будто мы с ним пара заговорщиков. Сердце тут же затрепетало. Этот момент, как выяснилось, предвосхищал дальнейшее развитие событий.

Мы действительно оказались сродни заговорщикам, когда началось обсуждение, потому что наше мнение по данному делу полностью совпадало. Проще говоря, мы оба были за безоговорочное оправдание. Самый факт убийства сомнений не вызывал — обвиняемый признался, и не было никаких причин это признание оспаривать. Дебаты разгорелись по поводу другого — считать ли действия обвиняемого самообороной? Мы с Лео оба были за самооборону. Точнее, мы искали малейшие поводы усомниться в том, что имеем дело с преднамеренным хладнокровным убийством, — и, надо сказать, находили. Другие присяжные наше мнение не разделяли. Приходилось напоминать им, что у подсудимого нет судимостей, а это ли не удивительно, принимая внимание, что он из Гарлема? Кроме того, подсудимый боялся потерпевшего как огня, а последний, между прочим, был главарем самой отвязной шайки. Известно, что потерпевший долгое время угрожал обвиняемому, так что тот даже обращался в полицию. Наконец, орудие убийства — нож для резки картона — было для обвиняемого рабочим инструментом, поскольку он трудился на погрузке. Поэтому наша версия была такой: потерпевший и трое его дружков окружили парня, которому ничего не оставалось, кроме отчаянной, до паники, самозащиты. Весьма правдоподобно — в наших глазах. По крайней мере, достаточно фактов, чтобы всерьез рассматривать версию о необходимой самообороне.

Целых три дня мы все кружили на одном месте. Обсуждение зашло в тупик: я и Лео по-прежнему настаивали на своем, вразрез с мнением остальных заседателей. Правила предусматривали нашу полную изоляцию — встречаться и обсуждать дело мы могли только днем, в зале совещаний присяжных. На ночь нас размещали в номерах убогого мотеля неподалеку от аэропорта Кеннеди, где разрешалось смотреть телевизор, поскольку «наше» дело явно не входило в разряд сенсационных, но звонить друзьям и знакомым запрещалось.

Поздно вечером у меня в номере раздался телефонный звонок, и я вздрогнула. Кто бы это мог быть? Хорошо бы Лео. Он ведь мог узнать, в каком номере я живу, когда мы все вместе в сопровождении судебного исполнителя возвращались с ужина. Впотьмах я нащупала трубку и шепотом сказала «алло».

Лео отозвался тоже шепотом. Потом пояснил (в чем совершенно не было необходимости):

— Это присяжный номер девять. Лео.

— Знаю. — Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Слушай, — сказал он. За три дня, проведенных вместе, я успела полюбить его привычку начинать так любое предложение. — Слушай, вообще-то я не должен тебе звонить. Но я тут с ума схожу…

Что он имел в виду: сходит с ума от скуки? Или сходит с ума по мне? Очевидно, первое. Последнее слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Понимаю, — сказала я по возможности спокойным голосом. — Я тоже все время думаю об этом деле. Есть от чего с ума сойти.

Лео хмыкнул, помолчал и, наконец, произнес:

— Как представишь, что твою судьбу решает дюжина недоумков, удавиться хочется!

— Так уж и дюжина, — попыталась сострить я. — Говорите за себя, молодой человек!

Лео засмеялся, и я тоже, пытаясь справиться с волнением.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Десять недоумков. По крайней мере, восемь точно.

— Ага, — согласилась я.

— Нет, кроме шуток! Разве можно таким доверять ответственное дело? Одни упрямы как бараны, но дальше своего носа не видят, другие — как ветер мая: что им сосед по столу за ленчем посоветует, то и сделают.

— Ага, — снова сказала я, ощущая необыкновенный душевный подъем. Наконец-то мы общаемся один на один, да еще когда я лежу под одеялом, в темноте. Я закрыла глаза, представляя его в постели с телефонной трубкой в руке. Удивительно, как я хотела его — незнакомца, по сути.

— Вот уж не думал, — продолжал Лео, — что суды присяжных — такой отстой. Если уж быть подсудимым, так лучше предстать перед нормальным судьей.

Я сказала, что, пожалуй, тоже предпочла бы судью.