Чтение онлайн

Розовеющая Ами не отвечала, и незнакомец предложил:

– Если хочешь, я помогу тебе. Ты служишь у кого-то в доме и копируешь сказки для детей?

Ами радостно кивнула:

– Копирую! Нет, не служу, для писем копирую, всё равно, сказки или быль. Я должна часто писать домой. А я не научилась, не умею. Да и они не прочтут без отца.

– Странно... – прищурился незнакомец и тут же возразил себе. – Ничуть.

Эта манера иногда реагировать короткими взаимоисключающими фразами оказалась его характерной чертой. Ещё одна – сильный контраст между каменными чертами лица и улыбкой.

3.

В тот день ничего Ами не написала. Сначала Жафар пересказывал выбранную ей книгу, в общих чертах, явно что-то упуская. Но и с купюрами там обнаружилось море пикантных, экзотических, возмутительных и завлекательных сюжетов, странных обычаев, непонятных прибауток и абсолютно незнакомых вещей.

Ами увлеклась, забылась, осмелела, начала переспрашивать:

– А это что за зверь?

– Верблюд? Ммм… – горбатая лошадь. На них ездили.

Рассказчик вставал и пропадал в лабиринтах каменных стеллажей. Возвращался с альбомом:

– Смотри, вот как они выглядели. У этого, видишь, два горба, у этого один. В них… вода, так скажем.

На картинке вальяжно шагали по барханам песочно-жёлтые, завораживающе реалистичные верблюды. К горизонту шли, к замку с башенками, к недостоверно смуглому, курчавому принцу в короне, но без тюрбана и почти без одежды.

– Чей это замок? Неужели бывают люди с чёрной кожей?

Легко и непринуждённо недосказанная легенда переходила в древнюю историю, затем в новую сказку, которую ждала та же судьба. Монотонный голос рассказчика редко взлетал, мигом возвращался к размеренности. Едва заметная нотка самоиронии его вела на поводу, как большого зверя, который охотно следует за ребёнком.

Уже вечер? Ами очнулась, словно вынырнула из полумрака и голоса. Весь день просидев на месте, она чувствовала себя, как после долгого путешествия. Как будто с соседками уходила в горы, за орехами, с ночёвкой... Или с тётками на ярмарку ездила... Дышалось иначе, в груди сырость и свежесть воздуха, в руках, ногах усталость, в мыслях – волнительное: «А дальше? А про что на следующей странице?»

А дальше – спать. Домой пришлось бежать бегом.

«Такое мрачное лицо, и такое подходящее имя!» – воскликнула про себя Ами Фаду днём в Библиотеке.

«Какое загадочное лицо, – вспоминала она дома, – и какое таинственное имя». Шагала от двери к окну, выглядывала в него и повторяла вслух, перебирая интонации, как птичка, то звонко, то задумчиво: «Жафар... Жафар... Жафар?..»

Подошла к овальному зеркальцу на стене. Из-под крапчатых разводов давно нечищеного металла оттуда выглядывала настороженная Ами, вопросительная, глазастая.

«Привет, давно не виделись. Э, на фоне их круглых женщин я, как осока под луной! Как стрекоза. У них щёки – пирожки, у них глаза – медовые, карие. Ручки пухлые, пальцы мягкие, э-эх!..» Сердце тук-тук. «Не надо бы завтра в Библиотеку идти. И за монетой, на всякий случай не надо. Разве в полдень, когда народу толпа».

4.

Весь следующий день они просидели рядом. Жафар объяснял Ами смысл того, что он писала в целом, затем разбирали по словам и по буквам. На любимые альбомы Ами ушёл вечер. Вереницы дней и вечеров.

Её страх быстро прошёл. Заподозрить Жафара в каких-либо дурных намерениях по отношению к такой безоружной Ами было невозможно глупо. Она как птенец в гнезде – протяни руку и возьми. Нет зла без лицемерия, но где в нём фальшь? Где наигранное безразличие, где липкая суета? В общем-то, даже и хорошо, что Ами пошла в мать и похожа на фадучку. Они считались ведьмами, опасными глазом и языком. Кому такая нужна? Ами ещё и худая стала, тоже признак ведьминский!

Сколько Жафар знал! До каких высоких полок он дотягивался! Просить его самого выбрать что-нибудь интересное оказалось гораздо умней.

Фолиант-справочник травяных зелий неподъёмно тяжёлый, размером с блок городской стены Жафар небрежно раскрыл посредине:

– Здесь шрифт, смотри какой, чёткий и понятный. И к каждому сорняку – легенда.

Начитавшись по слогам, Ами Фаду смогла захлопнуть альбом, только встав и взявшись за обложку двумя руками! Протёрла, разглядела на форзаце в орнаменте страшенную колдунью.

– Кстати, – заявила Ами в лоб и без предисловия, – почему ты не боишься меня?

Жафар не нашёлся:

– Я? Тебя?

– Ну, да. Раз я фадучка, то ведьма?

– Невозможно, – он развёл руками, сразу оговорившись. – Типичная.

– Шутишь? – спросила она и сама ответила. – Не шутишь и не боишься. Ты давно среди книг, а про таких отец говорил: они даже в призраков не верят. Но если встретят, как с соседом раскланяются!

При слове «отец» Ами смутилась. Наполовину оплакав, вдруг так легко произнесла.

– Я напоминаю тебе его? – спросил Жафар.

Ами так и не привыкла к разнице между горской и равниной речью. Язык тот же, темперамент разный: горец словно подбрасывает, отпускает звуки в небо. Равнинный житель – укладывает, как тёсаный камень. Жафар произносил слова-приговоры. Не обвинительные, конечно нет, но их вес...

Фаду замотала головой:

– Вовсе нет.

До чего нелепое предположение. Во-первых, отец гораздо старше, и он такой солнечный, оливково-смуглый, порывистый, хотя...

В манере своего собеседника, она разом передумала:

– А всё-таки, да... Тем, что напоминаешь, хотя нет. Ты так слушаешь меня, Жафар, такую ерунду!

Слушал и смотрел. Особенно, когда ерунду.

Часть четвёртая.

1.

Всё шло, как шло – три пустых дня, встреча, один пустой, встреча, два пустых... Когда долго не виделись, допоздна сидели, Ами вынуждена была возвращаться вслед за последним лучом, обводившим тенью каждую неровность брусчатки. Совсем долго не виделись, три дня подряд, одолевали сомнения: как он относится ко мне? Никак? Вообще с безразличием? С той стороны Ами не ждали, в Ами не сомневались – придёт. Безразличие это или напротив? Каждый раз она думала: «А вот не приду!» И летела на встречу.

Как бы в результате землетрясения или горного обвала, прежде гладкая и пустая дорога Ами Фаду в Библиотеку преобразилась, стала походить на горный ручей с порогами. Её хотелось одновременно и пробежать, и растянуть.

Вытянутым зигзагом похожим на удар молнии три улицы вели от её дома к Библиотеке.

Порог первый, где кончался свой переулок. Из-за невысокой квадратной двери последнего дома веяло прохладой и солениями. Запах специй теперь стал как порог: дальше часть большого города. Тут сердце немножко замирало.