Любовь и фантастика (сборник)
Шрифт:
Чародей поднял веки, ослепив Дадона зеленью глаз:
– Ты давал слово!!
…И опустить сейчас жезл на твою голову, старик. И все равно не вернуть прежний мир, рухнувший со смертью Тоши и Гриши, и не удержать этот, совершенный, как мыльный шар, и столь же недолговечный…
– Бери.
Он услыхал свой голос со стороны; а может быть, это кто-то другой равнодушно сказал его устами:
– Бери. Она твоя.
– Дадон!!
Нет, она человек. Только человечий голос может вместить столько горя и страха.
– Бери, – повторил он устало. Посох выскользнул из пальцев и стукнул набалдашником о дно кареты.
Чародеевы веки задрожали, неприятно напомнив того птенца, которого маленький Гриша пытался научить летать – а он сдох, и перед смертью вот так же дергал полупрозрачными белыми веками…
Площадь ахнула. Сотни людей одновременно вздохнули – и оттого холодный ветер прошелся по Дадонову лицу. Чародей торжествующе вскинул руку:
– Моя! Она моя!
Тонкие дрожащие пальцы выпустили Дадонов локоть. Холодный ветер – и пустое шелковое покрывало, беспомощно скользящее к ногам…
Он с ненавистью вскинул помутившийся взгляд. Спица была пуста.
Сейчас площадь взорвется криком удивления и ужаса. Сейчас зазвенят в ушах здравицы, проклятия, растерянные вопли – сейчас, но пока тишина, и в тишине – тихий звон…
Эти короткие крылья оказались способны поднять грузное тулово. Крошки позолоты, кружащиеся в солнечных лучах, как снежинки… И петушок кружит над площадью. Стальная птица летает, осыпая желтые золотые хлопья, и хлопья валятся прямо в разинутые рты…
Железное чудовище кружило над площадью, будто выбирая – и не решаясь выбрать. Дадону казалось, что птица движется рывками, подолгу замирая посреди серого с просинью неба.
«Нет-нет, – тихо и укоризненно проговорил Тоша. – Нет, отец… Все не так. Посмотри на меня – я расскажу тебе…»
«Посмотри на меня! – радостно вмешался Гриша. – Посмотри, солнце садится…»
Дадон закрыл глаза. Там, под веками, уже ночь. И шелковое покрывало лежит у ног, и, наверное, ткнувшись в него лицом, еще можно уловить запах… Нежный, уходящий, прощальный запах зеленого яблока…
«Посмотри на нас, отец».
Не просите, мальчики, молча взмолился Дадон. Я не могу смотреть в глаза вам, их выклевали вороны, да и не осмелился бы я… Мой дом сгорел, мой небесный дворец замаран кровью, имя вашей матери стерлось из моего сердца… Тот, в колпаке, ловец душ, знает, что всякий человек – сам себе ловушка… А она, ловушка во плоти, искушенное зло, она носила в себе человека… как плод… Девочка моя…
«Отец, посмотри на нас! Только посмотри!!»
…Старый несчастный дурень.
Крики, толчея, стони глоток, одновременно схватившие воздух.
И выливающиеся на площадь два новых потока. Блестящие щиты, копья, подпирающие небо, два молодых полководца во главе…
Тоша? Гриша?!
Толпа раздалась, пропуская сдвоенное воинство. Широкая просека посреди людной площади. Старческое сердце не уживется в груди – вот-вот вырвется, проламывая ребра…
Видение? Предсмертный бред?!
Ехидно улыбается скопец.
Сыновья остановились – и встало войско за их спинами. Вся площадь затаила дыхание, вся, вся, унялись даже дети, даже ревущие на радостях бабы…
И в тишине из поднебесья с грохотом рухнул петушок.
Рухнул к ногам Тоши и Гриши, да так грянулся оземь, что опали прочь остатки позолоты, обнажая серую сталь – и сложный, навек застопорившийся механизм.
КОНЕЦ
Вирлена
…И вот костер понемногу пригас, а вместе с ним затихла обычная охотничья похвальба. Все трое сидели теперь молча и смотрели в умираю– щее пламя, а над ними разлеглась ночь, и ночь была на много верст вок– руг, теплая, бархатная, пронизанная вздохами и шорохами, исколотая иголками звезд.
– Пора и на покой, – сказал наконец первый, седоусый, но сильный и кряжистый, всеми уважаемый охотник.
Второй, совсем еще юноша, обиженно сдвинул брови:
– Разве ты ничего не расскажешь? Разве сегодня не будет Истории?
Третий, в чьих зубах дымила массивная трубка, почему-то загадочно улыбнулся.
Седоусый хмыкнул – конечно же, его История ждала своего часа, но, признанный рассказчик, он ждал просьб и увещеваний.
– Расскажи! – юноша ерзал от нетерпения, взглядом умоляя о под– держке обладателя трубки – но тот молчал, по-прежнему улыбаясь.
– Поздно, – произнес седоусый неуверенно, и юноша готов был оби– деться, когда молчавший дотоле охотник вытащил изо рта мундштук и, дох– нув дымом, попросил тоже:
– Расскажи.
На минуту стало тихо, только покрикивала вдалеке ночная птица.
– Что ж, – промолвил со вздохом седоусый, – что ж… Расскажу.
И все трое завозились, устраиваясь поудобнее. Двое готовились слу– шать, один – говорить.
И вот, умостившись как следует, седоусый выдержал паузу и начал с подобающей торжественностью:
– Помните ли вы осину, что росла у южной околицы?
– Трехглавую? – радостно осведомился юноша. – Да ее ведь спилили в прошлом году…
Седоусый покивал:
– Совсем старая была, сухая… Сто лет стояла, пока не засохла. Тень в жару давала, да только никто в ее тени не прохлаждался – сторо– ной обходили, заклятой звали… Почему?
– Почему? – эхом откликнулся юноша.
Седоусый вздохнул и начал свою Историю.
…Давно это случилось.
Ей было семнадцать лет, и звалась она Вирленой, и ни одна девушка во всей широкой округе не могла сравниться с нею красотой. Грудь Вирле– ны вздымалась, как речная волна, косы Вирлены отливали золотом и покор– но падали к самым ее ступням, маленьким и розовым, ничуть не огрубевшим оттого, что все лето красавица бегала босиком; глаза Вирлены, раскосые, зеленые, могли свести с ума одним только робким взглядом. Даже дряхлые старики, даже сопливые мальчишки выворачивали шею, встретив ее на ули– це, а что уж говорить о юношах и зрелых мужчинах! И, конечно, порог ее дома постоянно оббивали сваты, засланные достойными и богатыми семьями – оббивали, да только возвращались ни с чем, потому что Вирлена давно уже выбрала себе пару.
По соседству жил в большой семье Кирияшик – ясноглазый, улыбчивый, круглолицый друг ее детства. Он был моложе Вирлены почти на год, но с младенчества росли вместе. Беззаботная дружба обернулась нежной лю– бовью, и Кирияшик, сам не ведая как, без борьбы получил право на сокро– вище, о котором мечтало столько достойных мужчин; родители влюбленных давно уже сговорились о свадьбе.
И вот, счастливые, оба с трепетом ждали заветного дня – когда слу– чилось несчастье.
Грянул рекрутский набор; как ни вертели, как ни откупались родите– ли Кирияшика – а выпало ему идти в солдаты на двадцать лет, считай, на– веки.
Солнечный румянец сошел с пухлых щек Вирлены, и стали они бледны, как мел. Ранним утром по главной улице села змеей тянулась колонна новобран– цев. Она видела, как мелькала в толпе голова Кирияшика, детская безза– щитная голова с шапкой пшеничных, как и у нее, волос. Она видела, как растерянные глаза его ищут среди крика и плача невесту – и гаснут, так и не разыскав ее в толчее.
Колонна потянулась за село – страшные усатые люди в нелепой форме выкрикивали команды, и Вирлена сжималась от выкриков, как от ударов. Вскоре она потеряла Кирияшика из виду; вереница рекрутов тянулась все дальше и дальше, и редела толпа провожающих – матерей и невест. Вот Вирлена осталась одна, она шла и шла за колонной, как привязанная, хоть босые ноги ее давно сбились в кровь; страшный офицер прикрикнул на нее – и, обомлев от этого крика, она так и осталась стоять, а колонна, от– даляясь, обернулась пятнышком на длинной-длинной дороге, и вот там, ку– да ушел Кирияшик, осталось только облачко пыли…