Чтение онлайн

жизни, судьба не щадила его.

У Шустова отдельная квартира из двух изолированных

комнат - столовая и спальня. Столовая, она же и гостиная, -

квадратная, просторная, с двумя окнами - на улицу и во двор. У

окна - письменный стол. Два больших шкафа, до предела

набитых книгами. Телевизор в углу возле торшера. На стенах -

три пейзажа: море с крутой волной, коснувшейся белым

гребнем встревоженных облаков, пронизанных сверху

золотистым лучом; зимний лес в нежно-розовых снегах и

цветущий, весенний сад - сплошной, от рамки до рамки, с

двумя ульями и пчелиным роем на переднем плане. Никаких

сервантов с хрусталем и фарфором, никаких вазочек и

статуэток. Это добро хранится в кухне.

Василий был дома один - в комнатных туфлях, в сером

свитере и при галстуке. Подтянутый, без малейших признаков

полноты. На мой вопрос о семье он как-то смущенно

улыбнулся - улыбка смягчила его лицо, осветила прежнего

Шустова, - ответил, резко разведя руками, - жест нового

Шустова:

– Живем вдвоем с отцом.

Ответ озадачил меня, и, поймав мой откровенно

вопросительный взгляд, Шустов пояснил, освобождая меня от

дальнейших любопытных вопросов:

– Старый холостяк. Неисправимый.

И снова - мягкая виноватая улыбка. Каким-то чутьем я

поняла, что дальнейшие расспросы о его семейных делах

нежелательны. Андрей поинтересовался его отцом, и Василий

с воодушевлением, раздвигая брови, отозвался:

– Батя у меня что надо - настоящий мужчина.

Негнущийся. Таких теперь не часто встретишь.

Уже эти первые и, в сущности, общие слова подогревали

любопытство не столько своим, так сказать, буквальным

смыслом, сколько самим тоном, каким они произносились.

Оказывается, отец - его кумир. О нем он говорил с

трогательным уважением и завидной гордостью, без той

снисходительной иронии, с которой говорят иные сыновья о

своих здравствующих "предках".

– Пенсионер, не знающий покоя. Уходит из дому рано

утром и возвращается поздно вечером. И все дела. Конца краю

нет. Его здесь "другом народа" зовут. Как Марата. Того,

настоящего, французского Марата, а не Инофатьева. -

Последние слова сорвались у него произвольно, потому он

посмотрел на меня взглядом, просящим прощения. Желая

смягчить вину, сказал: - Кстати, он ведь теперь в Москве,

Марат Инофатьев. Занимает высокий пост - зятя заместителя

министра. Во куда хватил: ни дать ни взять - просто зять!

Я видела, что Андрею неприятно было слушать о

Марате, одно упоминание этого имени выводило его из

равновесия. Прежде всегда спокойный, выдержанный, он в

последнее время нередко терял самообладание. И особенно, я

это заметила, когда речь заходила о Марате. Странно, почему?

Я никак не могла понять. Ревность? Не может быть. Ревновать

меня к бывшему мужу, с которым я не виделась уже несколько

лет и который - Андрей это хорошо знает - для меня

совершенно безразличен, чужой, словно мы никогда с ним не

были знакомы, - по меньшей мере безрассудно. И сейчас

Андрей переключил разговор:

– А он у вас работает, отец?

– Да нет же, формально нет, чистый пенсионер, - ответил

Василий.
– А на общественных началах - с утра до ночи, без

выходных. Иначе не может. Да, так я уже говорил: одни его

"другом народа" называют, другие - чудаком, третьи -

кляузником. Когда его проводили на пенсию, батя сам себе

придумал оригинальную должность: помогать людям. Всяким.

Знакомым и незнакомым. Человек попал в беду - Алексей

Макарыч Шустов тут как тут. Посоветует, похлопочет, будет

ходить по разным учреждениям, требовать, добиваться и не

успокоится, пока не поможет человеку. Его весь микрорайон

знает, и он всех знает. Где-нибудь в доме лифт испортился, а

управдом мух ноздрей бьет, - думаете что, жильцы в исполком

или в жилотдел жалуются? Нет, идут к Макарычу. А уж он

знает, куда позвонить, кого пристыдить... Батя мой до войны

председателем колхоза работал, потом секретарем райкома. В

сорок первом ушел на фронт и всю войну - на передовой.

Дважды ранен, контужен. Окончил войну начальником

политотдела армии, генерал-майором. В сорок шестом его

направили на партийную работу здесь, в Москве. А когда

началось разделение обкомов и райкомов на промышленные и

сельские, батя назвал эту затею сомнительной и

бесперспективной. Был послан в район и назначен

начальником колхозно-совхозного управления. Там и погорел.

На кукурузе. Район достался такой, что не родила она,

проклятая. Хоть плачь. Что с ней ни делали: обрабатывали,

удобряли, а толку никакого. Потом начался разгром

травопольщиков. А тут, как на грех, в районе хорошие клевера

росли. В общем, кормов хватало, сена - завались. Как вдруг

указание облисполкома: распахать четыреста гектаров клевера

и засеять кукурузой. Директор совхоза в слезу: "Алексей

Макарыч, выручай, не дай погубить скот, без кормов же

останемся". Батя, значит, на свой страх и риск: "Ладно, говорит,

не трогайте клевера. В случае чего я буду отвечать". А случай

не замедлил подвернуться: приехал в область Никифор

Митрофанович Фенин. Тот самый. Тесть Марата. Там ему уже

кто-то капнул: дескать, Шустов саботирует указания

вышестоящих. Замминистра, услыхав такую страшную весть,

на машину и - айда к "саботажнику". Вместе с батей поехали на

поле. И между ними произошел исторический диалог. "Почему