Чтение онлайн

— Арканя, — Берта протягивала ему стакан воды, — Арканя, что с тобой?

— Нет, нет, ничего, просто задумался. Слушай друг, — он с нежностью посмотрел на черновицкого, старый, безотказно работающий прием, когда нужно докрутить, расколоть собеседника, — а чего ты уехал из своих Черновцов. Оставил паркет, литые решетки, старинную архитектуру. На хрен тебе, извини, пали помойки Большого Тель-Авива?

— Тут наша Родина, и мы должны ее любить, — выскочил малец, усмехаясь глумливо и стыдно.

«Дурак, — подумал Аркадий. — В России и я смеялся над этим анекдотом, а теперь мне не до смеха. Какой уж тут смех, ведь это действительно наша Родина, но как же ее такую любить?»

Ему вдруг захотелось сделать что-то приятное черновицкому, наивному простаку с доверчивыми глазами. Работает, поди, фрезеровщиком на заводе, гнет спину посреди голимого железа, а нынешний разговор воспринимает как глоток воздуха, общение с богемой. Потом еще долго токарям будет байки рассказывать.

— Выпьем за парижан! — Аркадий поднял стакан, — за курчавых, картавых парижан с горбатыми носами. Лехаим!

Выпили. Малец, еле прожевав кусок картошки, принялся снова разливать.

— Я ведь тоже урожденный черновицкий, — поспешил он присоединиться к успеху. — Когда мне было три года, родители переехали в Кишинев. Так что вырос я в Молдавии. Но родились мы, — он дружески прикоснулся к плечу черновицкого, — в одном городе.

— М-м-м! — Аркадий застонал от восторга, — Черновцы и Кишинев, это же просто золотой сплав, настоящая альгамбра!

— Амальгама, — робко поправил черновицкий.

— Пусть амальгама, — Аркадий развеселился и потому подобрел. — Какая, на фиг, разница, главное, что красиво!

Все заулыбались, и, отвечая на улыбки, Аркадий вернулся к причине застолья.

— Пошто гуляем, братие? Повод есть или вообще, в честь приятного климата и высокой зарплаты?

— Поминки у нас, — отозвался мальчонка. — На скаку потеряли товарища…

— Кто, кто умер?

— Македонский. Помнишь, был такой графоман философ.

— Как, — ахнул Аркадий, — Алекс Македонский?

— Увы, — склонил голову черновицкий, — увы и ах.

«Саша… В последний раз он позвонил откуда-то с севера, кажется из Цфата. Говорили недолго, прощаясь, он сказал:

— Жди, скоро увидимся.

Когда теперь увидимся, и где? И сколько осталось ждать?»

— Итак, помянем, — черновицкий призывно поднял стакан, — за упокой души и на вечную память.

«Саша…. Фиглярствую и куражусь, а его уже нет и никогда не будет. Вот так и о тебе вспомнят, как ты вспоминаешь о нем».

— А как это случилось и когда?

— Что случилось? — не поняла Берта.

— Саша, Македонский.

— А просто, — опять влез мальчонка. — Сочинил новую тягомотину. Еще глупее прежней. Понес советоваться. Объяснили ему — не пиши, Сашок, не мучай собачку. А он возьми и напечатай. После издания такой чуши в моих глазах он скончался.

— Та-ак, — Аркадий стал потихоньку соображать, о чем идет речь. — Книжка ладно, книжка туда, книжка сюда, с ним-то что?

— Да ничего с ним, — наконец сообразила Берта. — Живехонек, целехонек, здоровехонек. Живет в своем Цфате, наслаждается горным воздухом и молодой женой сефардкой…

Стало скучно. Ну просто совсем, до самого дна зеленой, илистой скуки. Когда-то давно, у костра в стройотряде, Аркадий спросил хорошего приятеля о самом заветном, любимом, недоступном. Было такое желание в молодости — говорить по душам. Особенно у костра, глубокой ночью, когда дрова уже прогорели и по жару углей молниями проскакивают искры.

— Парить над толпой, — ответил приятель.

Умом Аркадий принял, но сердцем не понял, посчитав приятеля снобом и зазнайкой. А вот сейчас, спустя столько лет, пришло понимание.

Ругать или объяснять что-либо этим придуркам не было ни сил, ни желания. Дешевая муравьиная возня, суета бесполезных букашек. Он смотрел на них сверху, возвышаясь, а может, действительно паря над бездарной убогостью игры. Делать тут больше нечего…

— Двадцать два.

— Что-что? — переспросил мальчонка. — Уже рецензию, простите, некролог, в журнале успели поместить?

— Перебор, говорю, перебор.

Аркадий встал, сухо кивнул головой и двинулся к выходу. Берта, привыкшая к его закидонам, молча шла следом. Выйдя за порог, Аркадий остановился. Полуприкрытая дверь отделила его и Берту от подвала.

— Дура, — сказал он, укоризненно смотря ей в глаза, — пускаешь в дом всякую шушеру.

Глаза Берты слегка сузились.

— А я думала, тебе понравятся мои любовники…

— Как, эти двое?

— Нет, трое.

«Вот змея, не сдержалась все-таки. Весь вечер молчала, хорошая девочка, и вот, не сдержалась. Таких надо учить на месте, не отходя от тела».

— Берта, — он закашлялся, словно преодолевая нерешительность. — Я, собственно, к тебе по делу. Хотел рассказать, поделиться… Трудно тащить в одиночку, а тут эти придурки, словом не перемолвишься…

— Арканя… Чего ж ты молчал, дурачок, я бы их выгнала, поговорили б. Может, и сейчас не поздно… возвращайся… я мигом устрою.

— Да нет, неудобно. Вот послушай, я в двух словах. Послушай, а потом созвонимся.

Он снова закашлялся, на сей раз без труда, то ли войдя в роль, то ли действительно смущаясь. Берта прикрыла плотнее дверь и внимательно посмотрела на Аркадия. В конце улицы деловито сновали сборщики мусора, самоуверенный базарный кот неторопливо возвращался из рыбного ряда. Холодный свет луны переливался в его распушенных усах.

— Я шпион, провокатор, — тихо произнес Аркадий. — Казачок засланный. Внедряюсь в религиозную террористическую группировку.

Он помолчал.

— Все вроде нормально… но сегодня я почувствовал, что меня подозревают. Ты понимаешь, чем это пахнет.

— Аркашка, — Берта испуганно прикрыла рот рукой, — Арканечка, ты совсем спятил. Ты ж иврита совсем не знаешь, какой из тебя провокатор?

— Я под раскаявшегося канаю, — сумрачно произнес Аркадий. — Под вернувшегося к религии. Хожу в ешиву, ношу кипу. Пока сходит нормально. И знаешь, — он с нежностью заглянул Берте в глаза, — это вовсе не так глупо, как представляется со стороны.

— Возвращенец! — ахнула Берта. — Так вот почему ты отказался от сервелата. Я-то думала, шиза давит, а оно, гляди, куда покатилось.

— Дура! — во весь голос закричал Аркадий. — Поверила, дура! Сколько спермы на тебя извел, сколько сердца отдал — а ты поверила!

Он повернулся и бросился вниз по улице, злобно топча ногами мусор.

— Дурачок… — Берта плакала уже по-настоящему. — Любовники… и ты поверил! Вернись, куда ты бежишь, дурачок!?

Но Аркадий не слышал. Домой, ему вдруг отчаянно захотелось домой. Не в сырую квартиру, снятую за полцены рядом с арабским районом, которую он официально указывал в качестве адреса, а в светлый дом, с голубыми занавесками, замирающими на сквозняке. Стать как все; уходить в пять с работы, выбрасывая из головы производственные проблемы, чтоб ждала жена, теплое, любящее существо, дети, нет, один, одного хватит, ужин, телевизор, газеты — ха-ха-ха — спокойная любовь перед сном в чистой постели. Мещанский быт, над которым он всю жизнь подтрунивал и смеялся, вдруг превратился в желанную, но недоступную сказку, мираж перед глазами заблудившегося в пустыне путника.