Чтение онлайн

Здорово, Гешка!

Здорово, Игорек!

Они не сговариваясь поехали к запруде. Под длинный уклон нижней поймы реки Пахры велосипеды разгонялись до такой скорости, что в ушах начинало посвистывать и рукава рубашки хлопали мелко трепеща на ветру. Крепко сжатый руками руль дрожал и рвался, рыская передним колесом по низкой скользкой траве. Перед самой водой Геша затормозил юзом, и слегка вывернув руль, картинно послал велосипед боком в занос. Мальчики молча встали и принялись долго смотреть на неласковую и уже холодную воду, ту воду, что в жарком июле по несколько раз на дню так любовно принимала их и десятки других поселковых ребят в свои объятья. Теперь на запруде они были одни.

Слыш, Игорь, а как бы ты хотел умереть?

Что?

Ну, как в кино, там же вот всех нормальных героев убивают…

Ну, так то ж не взаправду!

А на настоящей войне?

Ну, на войне, конечно…

Ну, так как бы ты хотел?

Я не знаю.

А я знаю.

Как?

Пусть даже никто и не увидит, но честно…

Как это?

Ну, не обязательно чтобы все знали, что ты герой и все такое… Важно самому это знать.

Чудак ты, Гешка!

Не, я не чудак. Знаешь, Игорь, я ведь князь.

Чиго?

Князь. ….

Жильбертино! Я наконец решилась сообщить тебе, что не вернусь. Так получилось, что у меня теперь своя жизнь. Здесь в Америке я уже пол-года как не одна. Он богат, у него свое большое дело, он хороший, даже забавный и самое главное – любит меня.

Жильбертино, я тебе очень за все благодарна. Я всегда буду помнить, что ты для меня сделал, и чего это тебе стоило. Ты вывез меня из той проклятой варварской страны и дал мне ощущение полноценности. Я никогда не забуду этого.

Не расстраивайся, ты еще кого-нибудь себе найдешь. Ты ведь такой умный и правильный. Я знаю, ты любил меня, и я чувствую себя очень виноватой. Но теперь, здесь в Америке с Джоном (его зовут Джон), я ощутила себя абсолютно счастливой и независимой. Тебе я всегда была обязана тем, что ты мне сделал европейское гражданство, и это стесняло меня, делало меня в отношениях с тобой несвободной.

Понимаешь, с тобой мне все время приходилось себе лгать. Помнишь, как ты сказал мне, что я твоя первая любовь с первого взгляда? Я ведь тебе тогда ничего не ответила. Потому что я просто покорилась тебе и судьбе. А с Джоном (его зовут Джон) я абсолютно раскрепощена и свободна. Я наконец полностью освободилась от той внутренней лжи перед самой собой, лжи, суть которой состояла в том, что я жила с тобой только из благодарности за то, что ты для меня сделал.

Теперь, здесь в Америке я чувствую себя совершенно счастливой. Но я бесконечно благодарна тебе за то, чему ты меня научил и к чему приобщил. За то, что ты мне открыл и показал. Я всегда буду вспоминать тебя, и поверь, это будут только самые хорошие воспоминания. Мы с Джоном (его зовут Джон) теперь поедем в Филадельфию – там у него филиал фирмы и большой дом, где пока никто не живет.

Знаешь, я помню наш домик в Вокс ле Пени на Алле дю Бре. Там нам с тобой было так хорошо! Я помню наш маленький садик перед домом и какие барбекю мы устраивали там с твоими коллегами.

Жильбертино, я надеюсь что мы с тобой останемся друзьями, и когда мы с Джоном (его зовут Джон) будем приезжать в Европу, мы будем встречаться как друзья.

Не сердись на меня.

Прости за все.

Алла.

Иди домой.

В Генке любопытство всегда брало верх над чувством опасности. Бабушка Галя, та едва только завидев толпу, собравшуюся поглазеть на какое либо городское чудо, будь то пожар, или тело сбитого машиной пенсионера, всегда дергала его за рукав и быстро-быстро шептала прямо в ухо, – пойдем, скорее пойдем отсюда. А Гена.

Толи он тогда еще не знал английской поговорки про того кота, которого убило любопытство, толи развивающийся мозг его требовал сильных впечатлений, но вид взбудораженной зрелищем чьего либо несчастья толпы, всегда манил Гену, заставляя забывать про самые неотложные дела.

В тот вечер мама послала его в булочную. Было уже поздно, и идти надо было в так называемый "дежурный" магазин, что работал до десяти. В кулаке Гена сжимал выданные мамой две монетки – никелевый пятиалтынный, и медную копеечку. Ровно не "черный круглый". Мама всегда любила отсчитывать деньги таким образом, чтобы их там было столько, сколько требовалось. Мама говорила – так удобнее, не обсчитают.

Но иногда это причиняло и неудобства, и порой ему приходилось краснеть от смущения перед кассиршей, потому как пачка чая стоила не сорок две копейки, как полагала мама, а сорок пять. Наверное мама боялась вводить Гену в соблазн, дабы он не оставлял сдачу себе. А вообще, просто они жили очень бедно. Но Гена, даже будучи подростком, не очень это понимал, а потому и не страдал.

В тот сентябрьский вечер, когда в городе, еще не успевшем отвыкнуть от лафы щедрого лета, вдруг необычно рано начинает смеркаться, но тепло еще не ушло на юг, и на улицу поэтому можно выбегать не утруждая себя одеванием куртки, Гена быстро шел к дежурной булочной и думал о каких то своих приятных вещах, о том как вернувшись, вылепит из пластилина десяток маленьких солдатиков, потом из книг и письменных принадлежностей устроит на столе подобие городских руин и будет вести со своим войском уличные бои. Быстрой походкой он уже почти дошел до угла Литейного проспекта, как вдруг на противоположной стороне заметил группу прохожих, привлеченных каким то неординарным происшествием. Две бабульки, дамочка в шляпке, да пара пацанов спинами своими загораживали от Генкиной дальнозоркости какого то ползавшего по асфальту мужчину. Необычность позы взрослого человека, стоящего посреди городского массива на четвереньках наводила на первую мысль о том, что это пьяный. Но просто пьяные не собирают вокруг себя любопытствующих. Эка невидаль! В дни получек такого добра по всем бульварам да подъездам валяется… Гена едва посмотрев в стороны – нет ли машин, перебежал дорогу, и вот уже вытягивал шею, чтобы посмотреть: а что? А что случилось?

В центре небольшого, образованного зрителями круга сидел мужчина лет сорока.

Впрочем, тогда Гена не умел определять возраст, и все, кому за тридцать, были для него достаточно пожилыми людьми. Мужчина, одетый довольно прилично, и совсем не пьяный плакал. Взгляд его поразил Гену. В этом взгляде было какое то отчаяние и ощущение конца. Ощущение края, за которым начинается то недоброе пространство, из которого уже нет возврата в нормальную и счастливую жизнь. Вокруг мужчины на асфальте были рассыпаны какие то вещи – пара книг, тетради, булка хлеба…

Да! Его же за хлебом послали!

Мужчина ползал на четвереньках по асфальту и брал то книгу, то хлеб, то тетрадь, смотрел на эти вещи и казалось не понимал что это, потому как тут же книга и хлеб снова падали на землю.

Какая то бабуля принялась собирать его вещи, приговаривая, – хлеб то, хлеб, грех, грех на землю бросать. Она собрала его книги и тетради и сунула было мужчине, но все снова вывалилось у него из рук.

А в чем дело? – тихонечко спросил Гена у интеллигентной дамочки в шляпе.

Да он вроде как деньги потерял.

Да не деньги, он лекарство потерял, – перебила дамочку бабуля, что подбирала вещи несчастного. Она снова нагнулась, подобрала буханку, но уже не стала совать ее в руки сидящего на асфальте гражданина, а принялась обтряхивать и обдувать буханку от пыли.

Да нет, деньги вроде, да немалые, – вздыхая вставила другая бабуля.

А мы видели, как его мужики какие то толкали – бац, бац, а он и упал, – звонко заголосил один из пацанов.

Та-а-ак! Ану ка граждане, не толпиться, не толпится, а вы, мелюзга, давай отсюда! – к месту происшествия подкатил мотоцикл с коляской, а в нем два милиционера, – Не толпиться, расходитесь, граждане, расходитесь…