Любовь и утраты
Шрифт:
– Есть какая-то новая информация? Я чего-то не знаю? – поторопился с вопросом Тимофей.
– В том-то и штука, друг мой Тимоха. Есть сведения, что наши конкуренты в конце марта будущего года планируют очередной запуск, а в июне выход человека в открытый космос.
– Так это то, что мы сейчас делаем.
– Вот-вот. Потому и срыв недопустим.
– И не будет никакого срыва, – уверил его Тимофей.
– Твоими бы устами, да мёд пить. Ну да ладно, поехали, брат, домой, засиделись мы тут с тобой.
– Есть немножко.
– У тебя машина здесь или подвезти? – спросил Сергей Павлович.
– Спасибо. Водитель ждёт меня. Нужно с ним ехать, а то обидится: ждал-ждал, а оказалось, напрасно. Он у меня ревнивый, – пояснил Тимофей.
– Ну, будь.
– До свидания, Сергей Павлович.
Дело же обстояло так. Первым в космос ушёл наш человек: 12 апреля 1961 года на корабле «Восток» Юрий Алексеевич Гагарин, гражданин СССР, совершил первый орбитальный полёт человека в космос. И хотя весь мир знал, что и первый искусственный спутник земли в октябре 1957 года был запущен Советским Союзом, полёт Гагарина буквально ошеломил мир и привёл в состояние нервозности и тревоги тех, кто занимался космической программой в США. Это только штатские люди, задыхаясь от восторга, ждали завтрашних полётов на Луну, Марс, а там и на звёзды. Военные думали о другом. Начиналась великая гонка. И месяца не прошло, как на корабле-капсуле «Меркурий-Редстоун-3» в космос поднялся американец Алан Шепард, совершивший маневрирование кораблём в невесомости, а ещё два с половиной месяца спустя – Вирджил Гриссом. Но оба полёта были суборбитальными, по сути – вертикально поднялись и приводнились. Да и в космосе они были один пятнадцать, другой шестнадцать минут. Потом пошло-поехало. В августе того же года полетел Герман Титов, в феврале и марте следующего года – Джон Гленн и Малькольм Карпентер, в августе Андриян Николаев и Павел Попович совершают групповой полёт на кораблях «Восток-3» и «Восток-4», осенью на «Сигме-7» летит Уолтер Ширра, весной 1963 года первый продолжительный полёт совершает на «Фейт-7» Гордон Купер, на что СССР отвечает групповым полётом Валерия Быковского и первой женщины-космонавта – Валентины Терешковой.
Наконец, в октябре 1964 года экипаж в составе Комарова, Феоктистова и Егорова совершает первый полёт без скафандров. Американцам пока ответить было нечем, они безнадёжно отставали. Почти два года после полёта Гордона Купера – ни одного запуска. И вот теперь готовилось нечто грандиозное, и провала допустить нельзя. Успех гарантирует утверждение Лунного проекта, неудача – надолго затормозит процесс. Была ли это гонка? Конечно, была! Но не столько за приоритетом и престижем – хотя и не без этого, – сколько за обеспеченье надёжной обороны страны и возможность нанести сокрушительный удар агрессору, если таковой найдётся. Полёты космонавтов были престижны, но главным оставались всё-таки ракеты, способные донести ядерный заряд в нужную точку за океан.
Пружина событий закручивалась всё туже. Тимофей понимал, что не сегодня-завтра ему придётся недели на две, а может, и на более продолжительное время отправиться с Сергеем Павловичем на Байконур, а значит, надо было непременно побывать у Маши, подготовить её к этому. Машу он застал в совершенно растрёпанных чувствах. У неё не было никаких желаний, даже телевизор, который он с позволения главного врача привёз и установил в её палате, она не хотела смотреть – не интересно ей было. Фрукты и вкусности, которые он привозил, она раздавала соседкам по палате, и всё равно маленький холодильник – его в больницу тоже привёз Тимофей – уже не вмещал доставляемых им продуктов. Машу нужно было как-то выводить из этого состояния, её настроение мешало лечебному процессу.
Она встретила его вялым поцелуем в щёку, но тут же прижалась к нему крепко-крепко, словно пытаясь согреться. Тимофей понял сразу: говорить какие-то умные увещевательные слова – только время терять. А больше говорить было не о чем, то, что за стенами больницы, её не интересовало. Процесс лечения был долгим и скучным; и ни одного слова об улучшении её состояния. Слава богу, вопросов на эту тему она не задавала. Для неё главным был вопрос о сроках окончания лечения.
Когда приехал Тимофей, девчонки собрались было уйти, чтобы оставить их наедине, но Маша сказала, что в этом нет необходимости, и соседки остались; им тоже было скучно, хотелось услышать о том, что происходило во внешнем мире. Да и Тимофей им нравился. «Шикарный мужчина, – как-то сказала одна из них, – завидую я тебе, Машуня».
Каждый раз, бывая у Маши, если позволяло время, он продолжал читать ей Жюля Верна. Вот и в этот раз Тимофей достал из портфеля книгу, которую теперь на всякий случай всегда возил с собой, и уже было начал читать, но Маша попросила его пересесть со стула на её койку и, только тесно прижавшись к нему, приготовилась слушать. Её соседки по палате любили эти чтения, они оставили свои дела и тоже приготовились к продолжению повествования о храбрых путешественниках. Сегодня он начинал читать восемнадцатую главу первой части.
«Глава восемнадцатая
Пенкроф больше не знает сомнений. – Прежний водосток. – Подземный ход. – Сквозь гранитный кряж. – Топ исчез. – Центральная пещера. – Нижний колодец. – Тайна. – Ударами кирки. – Возвращение.
Итак, замыслы Сайреса Смита осуществились, но, по обыкновению, он ничем не выразил своего удовлетворения, и, застыв неподвижно, крепко сжав губы, молча смотрел на необыкновенное зрелище. Наб прыгал от радости, а Пенкроф, покачивая головой, бормотал:
– Вот так штука! Здорово работает наш инженер!
В самом деле, взрыв оказал разительное действие. Выход для воды был так широк, что теперь из озера выливалось втрое больше воды, чем через старый сток. И не удивительно, что вскоре после взрыва уровень озера понизился не меньше чем на два фута.
Колонисты возвратились в Трущобы, захватили кирки, колья, окованные железом, огниво и трут и снова направились к озеру. Топ сопровождал их. Дорогой моряк не мог не поделиться поразившей его мыслью:
– А знаете, мистер Сайрес, вы приготовили такую симпатичную настойку, что, пожалуй, можете взорвать весь остров.
– Совершенно верно, Пенкроф. И остров, и материки, и всю землю, – ответил Сайрес Смит. – Всё дело только в количестве.
– А не можете вы употребить этот ваш нитроглицерин для ружейных зарядов? – спросил моряк.
– Нет, Пенкроф, нитроглицерин – взрывчатое вещество слишком большой разрушительной силы. Но нам нетрудно будет изготовить хлопчатобумажный или даже обыкновенный порох, раз у нас есть азотная кислота, селитра и уголь. Беда только, что ружей у нас нет.
– Ну, мистер Сайрес, – возразил моряк, – вы уж постарайтесь, пожалуйста.
Как видно, Пенкроф решительно вычеркнул слово «невозможно» из словаря обитателей острова Линкольна. Достигнув плато Кругозора, колонисты направились к тому краю озера, где находился старый сток, – теперь он должен был обнажиться, и, поскольку вода больше не бежала в него, вероятно, нетрудно было проникнуть туда и посмотреть, что там делается.
Несколько минут спустя колонисты уже были у южного края озера. Бросив на него взгляд, они убедились, что желанная цель достигнута».
Он читал не торопясь, с выражением, внятно выговаривая слова, меняя голос от персонажа к персонажу. Маша сидела, прижавшись к нему, кутаясь в халат, сидевшие здесь же девчонки слушали, раскрыв рты. Через некоторое время Маша прилегла и скоро уснула. Тимофей убрал книгу в портфель и, попрощавшись с девушками, тихо вышел из палаты. В тот день удача сопутствовала ему, он застал профессора в его кабинете; это не был день консультаций, просто нужно было разобраться с бумагами. Тимофей не стал спрашивать, как продвигается лечение Маши, понимал: всё, что ему можно и нужно знать, профессор расскажет и без вопросов. А пока он поведал Александру Ефимовичу о посещении Маши, о её настроении, ожидая, что опытный врач даст какой-то дельный совет, скажет что-то такое, что до сих пор не приходило в голову Тимофею, но что могло бы взбодрить Машу. Но профессор отметил лишь, что это общая беда всех туберкулёзников, они все считают, что вылечить их нельзя и дело их безнадёжно, а потому теряют волю к жизни, и это весьма затрудняет и лечение, и попытки помочь им в будущем жить нормальной жизнью. Чумаков в свою очередь рассказал, что Маша очень любит музыку, когда-то училась, весьма прилично играет на фортепиано, и, ещё не представляя себе чётко, чем это может обернуться, упомянул о виденной им афише предстоящего завтра концерта Рихтера в консерватории. И уж, как в ледяную воду прыгнув, почти не надеясь на успех, попросил позволения разрешить свозить Машу на концерт. Александр Ефимович задумался, медля с ответом. Это был обнадёживающий знак.