Чтение онлайн

– Я сама объясню, – сказала Ева, позвала старшего официанта и заговорила на ломаном французском, хотя вообще-то изъяснялась неплохо, с невинно-кокетливым видом. Джеймс благоговейно наблюдал за манипуляциями своей подруги.

Официант, надутый парижанин, впал в настоящий транс и без всякой видимой причины, только потому, что его об этом попросили, согласился наполовину сбавить цену за бутылку «Шато какого-то там».

Не будь Ева преподавателем живописи, ей ничего не стоило бы найти работу в качестве рекламной модели или специалиста по переговорам с террористами.

И теперь, стоя на пороге, она, свежая, как маргаритка, и легкая, как нимфа, выглядела не старше двадцати пяти в своем сером пальто с капюшоном и узеньких синих джинсах. Как бы Джеймс ни злился, ему вдруг страстно захотелось, чтобы она сказала: «Что это было? Да я с ума сошла!» – и упала к мужу в объятия.

– Привет. Ты куда-то собирался?

Джеймс уже забыл, что надел спортивный костюм.

– Нет… в смысле, да. Потом, когда уйдешь.

– Можешь не дожидаться, Джеймс, я не украду твой видик. О, ты отращиваешь бороду?

Он потрогал подбородок.

– Да. А что?

Джеймс приготовился ответить колкостью: «Не твое дело», – но Ева уже позабыла о нем.

– Приве-е-ет!

Отлично. Сколько энтузиазма при виде толстого мрачного кота – и минимум эмоций при виде мужа.

Ева бегом бросилась к Лютеру, который стоял на лестнице, схватила его и ткнулась лицом в сердитую, ничего не выражавшую морду.

– Ну, как поживает мой милый лохматый малыш?

Джеймс уже начинал искренне ненавидеть этого лохматого малыша. Милый? Спорный вопрос, можно ли назвать милым маленького тирана в мохеровом комбинезоне.

– Кстати, как у тебя дела? – мимоходом спросила Ева.

Джеймс вздрогнул. Она прекрасно знала, что признаться честно ему не позволит гордость, а ответить иначе значило выпустить ее из рук.

– Да все так же. А у тебя?

– Очень хорошо. В этом году такие приятные ребята. Отлично себя ведут.

– Не сомневаюсь.

Ева работала в частной школе в Бэйсуотере, и проблем с дисциплиной у нее не возникало – в том числе из-за потрясающих внешних данных. То и дело она приходила домой с очередными каракулями, изображавшими красавицу блондинку, иногда – возлежавшую в воде наподобие Офелии. Ученики обычно прибегали к этому неуклюжему предлогу, чтобы нарисовать свою учительницу в соблазнительном виде. Джеймс страшно злился, что ему приходилось смотреть на чудовищную мазню, висевшую на дверце холодильника.

– Вот капли для Лютера, – сказала Ева, ставя сумку на стол. – Дважды в день. Если будут коричневатые выделения, не пугайся.

– Великолепно. Прямо-таки жду с нетерпением.

– Мне надо забрать одежду из гостевой.

– Ни в чем себе не отказывай.

– Не обязательно все время говорить со мной в таком… пренебрежительном тоне.

Джеймс скривился.

Ева пошла наверх, а Лютер побрел на кухню, движением хвоста выразив отвращение в адрес Джеймса, неспособного удержать женщину.

Сумочка, из которой Ева достала капли, осталась лежать, заманчиво приоткрывшись. Джеймс разглядел сложенный листок бумаги, на котором было написано: «Финн Гатчинсон, 2013, целую». Семестр едва начался, а ученики уже принялись ее рисовать? Джеймс всмотрелся повнимательнее. Если он и вел себя как ревнивый муж, то именно потому, что ревновал.

Прислушиваясь к шагам Евы наверху, Джеймс вытянул рисунок из сумочки. Бумага была плотная, какую покупают в художественных магазинах.

Он развернул лист и уставился на угольный набросок, изображавший обнаженную Еву. Она лежала, перебросив ноги через подлокотник кресла, откинув руки назад, и неумолимо смотрела на него из-под полуопущенных век. Светлые пряди волос извивались, точно змеи.

Конечно, кто-то из учеников мог в очередной раз отдать дань красоте Евы. Тем не менее кое-что подсказало Джеймсу, что рисунок выполнили с натуры, судя по точности деталей. Сколько он ее знал, Ева предпочитала делать интимную стрижку в виде тонкой вертикальной полоски. Недвусмысленный признак, что художник обладал напрямую полученным знанием.

Джеймс оставил набросок лежать на столе, привалился к стене, выдохнул и скрестил руки на груди.

Чувствуя тошноту и обливаясь холодным потом, но не утрачивая власти над собой, он ждал, и каждая минута, проведенная Евой наверху, казалась вечностью.

Когда Ева вернулась, Джеймс с кровожадным удовольствием отметил жуткую тишину, повисшую в комнате, пока жена обозревала стол.

– Ты шарил в моих вещах? – спросила она.

Если у Джеймса и оставались какие-то сомнения насчет автора рисунка, реакция Евы поставила точку.

– Ты сама оставила сумочку открытой. Что это такое? – бесстрастно спросил Джеймс.

– Рисунок. Ты их и раньше видел.

– Ты собираешься врать даже теперь?

– С чего ты взял, что я вру?

– Потому что это нарисовано с натуры. Ева, ты думаешь, я не узнаю собственную жену?

Пауза. Она опустила голову, сгорбилась и заплакала. Джеймс по привычке почувствовал укол совести, оттого что огорчил Еву. Но тут же понял, что им манипулируют, и вспыхнул:

– Не реви! Не смей лить слезы. Ты разрушила нашу семью! И как, по-твоему, я должен себя чувствовать? Думаешь, мне приятно узнать, что ты завела роман, поболтав перед кем-то сиськами?

– Никакого романа у меня нет! – всхлипывая, произнесла Ева.

– Какое слово ты предпочитаешь?

– Я так и знала, что ты подумаешь про Финна бог весть что.

– Я думаю вполне определенно: ты с ним спишь. И как долго это продолжается?

Когда они расстались, Джеймс спросил, нет ли у нее другого, и Ева сказала: «Никого».

Она покачала головой.

– Пока мы не разошлись, между нами ничего не было.

– Да. Конечно. Ты развязалась со мной, чтобы начать с ним. Вот такая честность.

Ева энергично замотала головой:

– Нет, нет.

– Слишком грубо, да? Осквернение брака непременно должно быть с какой-то высокой духовной целью, а не просто потому, что ты связалась с другим мужчиной? Это ведь так банально. И вдобавок ты оказываешься виноватой. Упаси боже сказать какое-нибудь грубое слово, например «измена».

Джеймс перешел на крик. Ева вытирала глаза, волосы упали ей на лицо. Она не раскаивалась, просто пустила в ход свои уловки, чтобы Джеймс почувствовал себя злодеем. Но он не поддался.

– Кто такой Финн?