Чтение онлайн

Когда умер отец Теда, Герти могло прийти в голову, что ее запас удачи вот-вот будет исчерпан. Хотя, возможно, и нет. Я сильно сомневаюсь в способности Герти осознать гомосексуальность ее единственного ребенка. Думаю, что она искренне верит, что Марк — просто старый друг Теда, который живет с ним вместе, а я — столь же давняя подруга Марка, терпеливо ожидающая за кулисами, подобно мисс Брукс, которая задерживалась после уроков, надеясь, что мистер Бойнтон наконец уступит ее чарам.

Иначе как объяснить спокойствие, с которым Герти восседала, как императрица, за обеденным столом, слушая, как ее сын и Марк мирно спорили, куда им ехать следующим летом — в Ки-Уэст или на Файер Айленд и кто забыл или не забыл сегодня налить в графин вина? Я не знала, замечает она или нет, каким болезненным выглядит Марк, особенно сегодня. Его итальянский цвет лица с постоянным загаром уступил место восковой желтизне, его волосы, которые он все еще стрижет по моде Берген-Белзена, что до сих в фаворе у многих геев, значительно поседели с того дня, когда я в последний раз его видела, его короткая бородка, теперь тоже почти седая, делала его похожим на героев Эль Греко — честолюбивого святого, который ненадолго задержался в этим мире.

— Герти знает? — спрашиваю я Марка.

Ужин закончен. Том и его мать настояли на том, что сами уберут со стола. Марк, который практически ничего не ел, ведет меня на один из четырех потрясающих балконов пентхауза. Для этого времени года стоит теплый вечер, такой невероятно теплый, что огоньки города, рассыпавшиеся под нами, кажется, не столько мигают, сколько пульсируют сквозь легкий туман.

— Знает что? — Марк потягивает коньяк и делает вид, что не понимает.

— Так… все. Начнем с сегодняшнего вечера. Мы вчетвером собираемся на наш ритуальный воскресный ужин, представляя собой по составу самую невероятную семью во все времена. Неужели она никогда всерьез об этом не задумывалась?

Марк пожимает плечами.

— Если и задумывается, то держит это при себе. И вообще, Уиппет, на этой стадии — кому какая разница? — Марк стал называть меня Уиппет с начала нашего знакомства, а тогда я была куда быстрее и откормленней, чем сейчас.

— Мне. Особенно сейчас в связи с том, что… Как ты в последнее время себя чувствуешь?

— А, так для этого ты с невинными глазами уговорила меня привести тебя сюда? Спросить, как я держусь?

— Ты предпочел бы, чтобы я это сделала в присутствии Герти?

— Нет. — Он отводит от меня глаза и смотрит вниз на призрачные улицы. — Раз уж ты спросила, то я понятия не имею, как у меня дела. Я могу так тянуть годами, а могу умереть через несколько месяцев. Вот как обстоят дела. Тед объяснил мне все очень доходчиво.

Так обстоят дела. В полумраке балкона, где спрятанное в тени лицо Марка кажется лицом незнакомца, я только усилием воли могу увидеть в нем того здорового парня, которого когда-то знала. Не вина Теда в том, что Марк подхватил СПИД. Это произошло в один из его глупых загулов. Тед уехал из города на какое-то медицинское мероприятие, насколько я знаю, посвященное защите от СПИДа. Назло ему Марк переспал с каким-то незнакомцем, которого звали Майлз. Марк рассказал мне об этом позже и добавил:

— А теперь Майлз спит вечным сном, а мой анализ восемь месяцев тому назад оказался положительным.

Через короткое время после этого разговора вирус проявил себя в полную силу и возвестил прибытие Марка в прекрасную страну настоящего СПИДа. И теперь на своем балконе передо мной сидит истощенный аскет, глядя в пустоту, ни на что конкретно, и я не могу разобрать выражения на его когда-то красивом лице.

— И как вы с Тедом объясняете это матери… как постоянную простуду?

— Уиппет, я же уже сказал, Герти знает то, что хочет знать, да и вообще, какая разница?

Наверное, никакой, разве что для меня. Ведь отношения между Тедом и Марком — их личное дело. Они сами решают, скрывать это от матери или нет. Что я хочу услышать, так это — кто я Марку, вернее, кем была, особенно сейчас, когда его жизнь заметно близится к концу.

Я бы хотела сказать об этом вслух, но не могу. Возможно, частично то, что нас объединяло, несмотря ни на что, и было наше нежелание играть совместно какую-то другую роль, кроме роли влюбленных студентов. Испытывающих вежливую ностальгию по прошедшим временам, не запятнанным ни чумой 20-го века, ни какими-то воспоминаниями, кроме приятных.

Хотя далеко не все те времена были такими уж приятными. Например, на первом курсе я жила вместе с другими девушками не в общежитии, а в одной из длинных, как трамвай, квартирах, каких было немало в гетто «Макджилла». Мне нравились мои соседки, мне даже нравилась квартира. Проблема заключалась в том, что я была влюблена — по уши — в широкоплечего парня по имени Марк Бэннерман, который, по слухам, был помолвлен с прекрасной второкурсницей, живущей где-то у горы Холиок. И одновременно открыто флиртовал в колледже «Макджилл» с другой девушкой — Глорией Геллер.

То, что Марк был более чем занят, ничуть не остудило мой энтузиазм прибрать его к рукам. Однажды, в приступе девичьего мазохизма, я пригласила его и Глорию в нашу квартиру на ужин. Я хотела, чтобы мои сожительницы поближе познакомились с таким чудом, как Марк Бэннерман, и по достоинству его оценили. Я хотела, чтобы они уверили меня, пусть неискренне, что у меня есть шансы. Наверное, я хотела возвести своего рода публичный алтарь, на котором намеревалась принести в жертву свою вечную, неразделенную любовь. И для достижения этой печальной и безнадежной цели я провела полдня в кухне, готовя такое великолепное чили, какое Марк и Глория никогда не пробовали.

Выдался один из таких вечеров в гетто, какой я помню как абсолютно мечтательно-грустный. На деревья уже опускались густые сумерки, и из открытого окна еще одной страдающей души доносились кастрированные завывания Донована. За рынком студенческого городка слышался колокольчик велосипеда разносчика, отъезжающего от магазина с корзинкой, наполненной сигаретами, банками с пивом, бутылками со средством против тараканов и другими вещами, столь необходимыми для жителей гетто — пестрого сборища студентов, пенсионеров-англофобов и недавно приехавших иммигрантов из Греции и Азии.

В те дни этот микрорайон казался благословенным. Благопристойная человеческая мозаика, маленькое сказочное царство. Те, кто там жил в заносчивое время после эры «Экспо-67», понимали, насколько им повезло, что они живут в таком районе, в таком городе. Даже если некоторым из нас приходилось иногда выполнять послушание, стоя по полдня в кухне над сковородкой с горячим оливковым маслом и луком и занимаясь приготовлением ужина.

Именно в этот момент, когда я слушала Донована, колокольчик разносчика и шипение жарящегося лука, в кухню тихо вошел Марк и остановился за моей спиной. Я еще не заметила его появления, как вдруг он схватил меня за плечи и повернул к себе лицом. Я от испуга прижала ладони ко рту и ощутила запах сырого лука. До сих пор запах сырого лука заставляет меня вспоминать тот день. За окном, у края облака, ярко горела звезда, напоминая брошь, приколотую к шали. Снова раздался стон Донована, его одинокая жалоба, которая донеслась до нас через аллею подобно страдающему воплю одинокого кота. И тут же стоял Марк Бэннерман, сероглазое воплощение студенческой романтики, смотрел на меня и улыбался с таким видом, как будто ему я была небезразлична.