Чтение онлайн

— Нет. Ты просто ешь, как надо, Надя. Я тут абсолютно не при чем, — подхожу к ней, сидящей на стуле, и опираюсь руками по обеим от нее сторонам стола, шепчу ей в задранный пучок, непроизвольно ртом захватывая острые волосяные нити, — ты такая красивая… Наденька, Найденыш, просто красавица, не могу глаза от тебя отвести — ищу все время в зале, здесь, на кухне, я ведь иногда заглядываю к тебе в кабинет… Наденька…

А потом за каким-то хреном внезапно добавляю:

— Моя? Мой Найденыш? Находка ведь моя?

— Максим, пожалуйста…

Целую ей макушку:

— Я не сержусь, кукла. Слышишь, Найденыш? Все прошло. Я же уже сказал, все быльем поросло и однозначно в прошлом, а кто его помянет, тому, что?

— Глаз вон! — бодро, но все же тихо отвечает.

— Молодец! — двигаю тарелку со сметаной. — Попробуй с этим, так еще вкуснее.

— Правда? Макс, правда?

— Клянусь!

— Я о другом сейчас спрашиваю, Зверь! Ты, правда, не сердишься и стараешься начать все сначала, — ловко проворачивается на этом стуле и наполненными влагой глазами пытается допросить меня. — Я… Максим! Прости меня, пожалуйста.

— Надя, Надя, — беру ее лицо в ладони, — уже не сержусь, но… Пожалуйста, не надо повторять одно и то же, это слишком больно, ты словно заново заставляешь нас проживать тот день, а я хотел бы все-таки забыть и не раздирать те уже немного поджившие сердечно-душевные раны.

— Я понимаю, — опускает глаза. — Ты все помнишь — ничего не забыл. Обманываешь и скрываешь, со мной, как с нахалёнком, ведешь себя. Не можешь? Это не работает… Прошлое, которое нужно отпустить, держит и не отпускает. Система на неоднократные запросы не отвечает или я, дура, не понимаю принцип действия этого долбаного аутотренинга…

Ты сбежала в то утро от меня — это трудно вычеркнуть из летописи нашего совместного недолгого существования, вот что я не могу забыть, вырвать из чертогов своей сучьей памяти. Хрен с той «папской» ложью — Прохоровы о нас не знали, значит, в настоящем я лохом не буду и сразу, незамедлительно и тут же, посвящу твою семью в наши отношения. Тут торжественно клянусь!

Вот не могу забыть, что… Надеюсь, все же временно, как говорят, «пока»! Не могу извлечь из мозговых извилин, как проснулся утром в душной одинокой комнате, в том задрипанном отеле, без тебя, но с чокнутой запиской с красивым ровным, очень аккуратным почерком на твоей подушке о том, что:

«Все в порядке, Зверь, это — ложная тревога, тест — отрицательный, я сделала сама, просто очень рано встала, мне не спалось, а ты так сладко дремал. Теперь все отлегло и меня немного отпустило, фух-фух, родители заволновались, куда я подевалась, извини меня…Н. XXX».

— Нет, кукленок, не понимаешь. Ты, — поднимаю ее лицо, меня интересует только женский взгляд, хочу видеть все, о чем она думает или мечтает, в каких облаках сейчас витает, чтобы сопоставлять с тем, что по факту, в реальности, говорит, — мне нужно время, Надя. Тут… С этим придется смириться. Не просто все. Ты ведь отказала тогда, не приняла предложение, а затем по-тихому ушла — не нужен был, а все то время, что мы были вместе, ты со мной, как с дешевой и легкодоступной игрушкой, играла? Я предложил тебе в тот вечер, накануне, не думая о том, что… Понимаешь? Господи, как объяснить-то? Я! Так! Хотел! Тебя! «Именно» и «только»! Хотел независимо от обстоятельств и результата теста! Понятно? Мне было все равно, что там по факту проявилось бы… Ты мне нужна была с моим ребенком или без — неважно, в тот момент мной двигало только одно желание — сделать прекрасную женщину своей по закону и без скитаний по этим жутким номерам! Хотел жить с тобой под одной фамилией и крышей, не скрываясь, не стыдясь, открыто, широко, практически нараспашку, потому что… Любил! ЛЮБИЛ ТЕБЯ! А ты сбежала, словно из-под ареста, как будто я, чмо недоразвитое, силой удерживал все те три месяца восемнадцатилетнюю девчонку с целью своего сексуального удовлетворения и больше ничего… Сука! Словно я законченный зверь, маньяк с извращенной на удержание фантазией! А вчера ты вдруг выдала, что якобы… Я, как оказалось, «твоя первая любовь»! Так ведь с любимыми не поступают или я не прав? Надь, ты не дала нам шанса, а он у нас именно тогда и был, ты, словно от чумы, бежала и скрывалась, я для тебя кем тогда был… Мужик-тиран, деспот, урод, измывающийся над слабой хрупкой женщиной?

— Прости меня, — кривит прекрасные черты и выпускает слезы. — Максим, пожалуйста… Я не думала, я очень боялась, испугалась, что…

Вот и я боюсь, что испорчу своим сумасшедшим напором то, что еще возможно воскресить и возродить, то, что живо и никак не сдохнет. Не сдохнет мое большое чувство к тебе! Но это ведь не любовь, не она, проклятая? Твержу и понимаю, что сам себе брешу! После всего, что со мной произошло, я однозначно разучился кого-либо любить — забыл, как это, все вычеркнул, что знал, а дисковый накопитель с этим чувством острым колющим предметом запортил-заштриховал. Сам себе не верю, что сейчас способен на нечто большее, даже по отношению к ней.

Осторожно вытираю своими искалеченными пальцами ее проявившиеся водные артерии, а она укладывает свои руки поверх моих ладоней и спокойно задает отвлекающий от важной темы совсем другой вопрос:

— Как твои руки? Ты даже больничный не оформил — сразу, не отлежавшись, вышел на работу. Болят? Я могу сегодня на них взглянуть?

Снимаю их с ее лица, раскрываю внутренней частью наружу и демонстрирую всю пеструю имеющуюся рваную картину. Заросло, конечно, но затем все заново «обуглилось и обварилось» — новую кожу немного тянет, но сильной нестерпимой боли точно нет. Прохорова склоняется над ними и каждый шрам целует:

— Не будет больше болеть, Максим, я помогу — все исправлю. Обещаю! Не будет, не будет, только, — шепчет между поцелуями и всхлипывает, — не обижай меня, пожалуйста, и не отталкивай. Я… Я… Такая дура! Дура! Дура! А ты — очень хороший, Максимочка, я…

— Надя, перестань. Что ты делаешь? Твою мать, зачем?

Пытаюсь осторожно выкрутиться, но кукла не сдается — целует и облизывает, по крайней мере, я чувствую, прикосновения ее языка к новой очень тонкой, еще не огрубевшей, мягкой коже. Она как будто по-щенячьи обрабатывает мне ладони — приятно, черт возьми, но я чувствую, что это все неправильно, неверно, так абсолютно не хочу, потому что именно так сейчас происходит с ней. А «с ней» ведь все совсем не так должно быть, с ней у меня было все иначе — живо, быстро, динамично, жарко, как на проснувшемся вулкане, все клокотало, полыхало, ревело, заносило, сносило и прятало под пеплом от людских глаз и грязной чужой молвы.

— Я прошу тебя… Максимочка… Прости, пожалуйста.

— Шеф!

Да, блядь! Вырываю резко руки и отскакиваю от Надежды — на кухню заваливает мой слишком рьяный до работы и своих обязанностей молодой помощник.

— Максим Александрович, прошу прощения, — замечает заплаканную Надю, — привет, Надежда! Вы будете корректировать процесс? Полуфабрикаты я уже проверил, линия запущена — ребята на местах, по цехам распределил, уже одиннадцатый час, а в зале появились посетители. Вы присоединитесь к нам или…

Он смущен и без конца оглядывает беглым взглядом сильно расстроенного маленького «шефа по дизайну и декору». Прелестно! Плюс один добавленный в копилку посвященных-избранных, как говорит кукленок — вот и еще один!

— Да. Через пять минут подойду. Запускайтесь без меня.

Надька тут же подлетает с кухонного стула, отворачивается от нас, скрывает свое испорченное настроение и быстро смахивает слезы, затем, словно мне одному, с низко опущенной головой полушепотом говорит:

— Я пойду к себе. Там у сайта наметилось хорошее продвижение и, к тому же, бонусом я подготовила дневной пост в блог с твоим новым меню и фотографиями. Кое-что пришлось отретушировать, исправить и додумать — я позволила себе дорисовать то, чего на самом деле у нас пока нет, но Лёшенька над этим уже работает — так что, без обмана. Новое видение, прости, я вынуждена была немного подкорректировать то, что раньше выставила. Прошу прощения, я вас покину. Всем хорошего дня! — обходит моего помощника и практически сбегает из слишком крохотного для нас двоих помещения, а я свой рот пренебрежительно кривлю и дергаю раскромсанными, не до конца ею зализанными руками.

Откуда и зачем ты появился со своими посетителями и заново сегодня раскочегаренной пищевой цепочкой-линией? Откуда? Ты же тоже мужик! Где солидарность или чувство такта? А впрочем, о чем я говорю?

Какой на хрен, просто «ах, твою мать» тяжелый день выдался у Зверя… Паскудство, да и только! Надька совершенно не выходит в зал, не бродит с улыбкой и очередными предложениями между столами, не разговаривает с посетителями, не рекламирует нас, не предлагает попробовать «вот это и вот то», не шастает, с интересом разглядывая кухню, не просит у меня свой кофе, не доедает нажаренные оладьи, не ищет свой перченный черный шоколад. Такое впечатление, что ее здесь нет, она ушла, покинула на остаток дня «Накорми зверя». Я все же пару раз осмеливался подняться к ней в кабинет и проинспектировать, пусть и за приоткрытой дверью, ее «большую» сегодняшнюю работу. И там действительно было на что посмотреть! Кукленок сосредоточенно стучала по клавиатуре, разглядывала что-то безумно интересное на экране компьютера, просматривала негативы — где только в наш век цифровых технологий их нашла, неоднократно тихонько чертыхалась и подпирала по-стариковски голову. Я видел, как она периодически вставала с кресла, при этом подпрыгивала и осуществляла легкую разминку, нагибалась, крутила бедрами, растягивала плечи, массажировала виски и… иногда вытирала влагу на щеках. БЛЯДЬ! ОПЯТЬ?