Чтение онлайн

— Ненавижу тебя.

— Знаю, кукла.

— Просто убила бы, я бы разорвала тебя, разгрызла горло, растерзала тело и выела бы твое каменное сердце, Максим!

— Убивай, рви, грызи. Давай! — подхожу к ней ближе. — Ну? Чего ждешь? Тут нет свидетелей, Найденыш? О моем приходе сюда знает только твой отец, но он покроет свою «золотую куклу Прохорова». Я жду…

— Максим, — как вымученно она звучит. — Ма-а-а-а-ксим!

— Что, кукла? — обнимаю ее. — Что, Найденыш?

— Люблю тебя, — плачет и в мое лицо заглядывает с откровенной лаской. — Так люблю тебя, а ты… Ты? Ну, хоть чуть-чуть или нет? Максим?

— Ну-ну! Тшш, тшш, чего завелась? Надо успокоиться! Идем в дом, надо ванну принять — вся грязная, холодная, голодная. Ничего ведь не ела. Надь, ну что за дела?

Она своими зелено-черными ладошками мусолит мне лицо — пытается дотянуться до губ, при этом жмет щеки, расправляет брови, ерошит даже волосы, сжимает мою шею и просит:

— Поцелуй меня, ну, поцелуй меня. Ты же видишь? Я так хочу, чтобы поцеловал, обнял, приласкал, а не так… Было больно! Не нравлюсь я? Грязная? Да?

Замолчи, заткнись, рот закрой! Запечатываю — нет больше сил слушать ее унижение, я точно этого недостоин. Зверь — не человек! Он — животное, скотина, страшное жестокое чудовище, которое силой взяло ее, а теперь у Надежды все нутро болит.

— Люблю тебя, Максим, — успевает между поцелуем что-то еще говорить. — А ты? Не любишь? Не любишь меня? Обидела? Максим, ну, пожалуйста, ответь? Господи, это же пытка, а ты меня пытаешь…

Ждет моего ответа! Не могу, не готов, не хочу, не осилю это долбаное слово, поэтому только:

— Нет! — потом тихо добавляю. — Не пытаю, кукла. Просто «люблю»… Я теперь не знаю, как это, после всего, что между нами было и что со мной потом случилось, не могу понять, не разбираюсь в этом, не различаю — потерялся, заблудился и очерствел, видимо. Любовь — это ведь про доверие, уверенность в том другом, про надежность, про…

— Тебе нужно время, Зверь?

— … — молчу, но головой утвердительно киваю.

— Тогда я подожду…

*«Spending my time» (муз.) — песня группы Roxette, у Нади ретро-рингтон.

— Максим, ты не подумай, пожалуйста. Я обычно так себя не веду, — шепчет где-то рядом. — Это какое-то помутнение рассудка или полное его отсутствие, ей-богу. Самый настоящий бред и откровенное неуважение, и даже нелюбовь к себе, чтобы так сильно запустить собственное жилье и, в частности… Боже мой! — шепчет и скулит. — Божечки! Эту кухню. Что я натворила? Дура! Мне очень стыдно, как женщине. Сама не понимаю, что тут хотела произвести, но я злилась, злилась… Точно! Была не в себе!

С таким-то рвением сотрет в порошок рабочую поверхность — Надька нервничает и психует, работает и приговаривает, сама себя клянет.

— Тише-тише, грозная женщина. Абсолютно ничего не думаю, — быстро обрываю уничижительную речь кукленка. Боюсь даже представить, что она сейчас тут выдаст — ни к чему, не стоит, и так еле-еле успокоилась, а тут, похоже, по-новому начнет.

— Ты ведь даже недослушал, — вроде, как и возмущается. — Сразу перебил!

Ну, мерзавка! Ведь убираем, по ее милости, кухню, как заведенные мартышки, уже проклятых два с половиной часа, и все как-то не разгребем тот завал, организованный Надеждой за несчастные пять дней, в течение которых отсутствовали опека ее родителей и мое звериное внимание. Да ты талант, кукленок! Определенно, мощный талант — такой не согнешь и по ветру не развеешь! Ты погляди на нее, она еще и губы дует, мол, недослушал, недоглядел. Улыбаюсь от всех этих мыслей, а другие нехорошие отгоняю. Это ведь не конец, детка? Не конец! Ты сейчас там мне в любви признавалась, а потом можешь и спящему сердце выжечь, горло разорвать или что она там еще про экзекуционные меры предлагала… Думаю, что стопроцентно не конец! Об одном прошу, только бы не сбежала как тогда, шесть лет назад.

— Надь, ты мне лучше скажи, что с холодильником? — уточняю, потому как очевидно, в доме на завтрак, обед и ужин ничего съестного и приготовленного собственными руками нет. Знал бы, захватил из ресторана. А теперь что, Олежку приглашать? Пусть подмастерье притянет мне сюда пищевые баулы…

— Работает, — неуверенно добавляет, — вроде. Там много всего, Максим.

— Продукты? Ты что-нибудь реализовала?

— Папа помог, когда вещи мои отвозил.

Прохоров еще и помог? Тонкая работа, Андрей Петрович! Чрезвычайно тонкая и ювелирная — мАстерская, я бы сказал!

— Там много всего, Максим, только я ведь… — останавливается за моей спиной и точно мнется. Чувствую ведь, как дышит и сопит между моих лопаток. — Я не неряха, Макс. Просто…

— Была немного не в форме, Наденька? Злилась и кричала. А проклинала? М? Ответь! Последнее — просто, чтобы я знал, откуда прилетит снаряд. Кукленок, ты чего? Что ты там делаешь?

— Я… — осторожно трогает мне спину, стягивает ткань рубашки, тем самым расстегивая пуговицы на моей груди.

— Прекрати, не нужно. Надя, слышишь? Давай лучше разберем это все, да поедим, как можно скорее. Мне не нравится, что ты совсем не думаешь о своем питании. Ты такая тоненькая, красивая, спортивная, но, извини, кукленок, чересчур худая. На тебя больно смотреть.

— Наверное, потому что я не умею готовить. Черт! — игры с тканью резко прекращает и, похоже, дергается и не знает, куда теперь руки свои деть.

— Что такое? — оборачиваюсь и лицезрю этот живописный вид.

Стоит грязнуля-кукла и рассматривает всю восхитительную, тут без кавычек — мы с ней уже немного постарались, кухонную картину.

— Если я беременна, то мне нужно усиленно питаться? Да? Ведь так, Максим? — ищет взглядом одобрения.

Не знаю, что ей теперь сказать. Да? Или будь, матушка, добра, позаботься о нашем будущем ребенке? Или, женщина, не переживай, там может ни хрена и не получилось, а ты тут уже заранее истеришь? Или извини меня, что так с твоим телом посвоевольничал, однако, не обещаю, что впредь делать этого не буду? Или…

Откладываю тряпку и пытаюсь подтянуть ее к себе — нет, не дается — думаю, не доверяет, она уверенно отступает и делает шаг назад.

— Давай не будем пока об этом говорить. Когда случится, тогда развернем активность и начнем что-то предпринимать.

— Но, если… Я ведь могу ребенку навредить таким своим неполноценным режимом, голоданием, нехваткой витаминов испортить или замедлить, в конце концов, его развитие. Господи! Что же это? Да, Максим?

— Что ты будешь есть? Какой там у нас прием пищи по расписанию? М?

Определенно время ужинать, а мы еще себя не вымыли, зато отдраили настенный кафель и кухонный пол, и от души помечтали о не зародившихся, по всей видимости, дочери или сыне. Смотрю сейчас на Надежду и понимаю, что кто-то еще и до нервного срыва уже дошел.

— Надя, иди в душ, пожалуйста. Не знаю. Прими ванну, попарься там, пену расплескай. Я тут закончу, а потом что-нибудь тебе приготовлю. Хорошо? Ты там заодно спокойно подумаешь, выберешь и закажешь. Раз, — подхожу все-таки к холодильнику, чтобы проверить, что ей Андрей привез, и улыбаюсь от такого изобилия, — тут все в порядке, то я спокоен, с голоду сегодня не умрем.

— Помнишь тот бульон?

— Бульон?

— Ты мне как-то тут готовил. Ну, в ту ночь, когда я, как воришка, забралась сюда, а ты здесь отшельником скитался. А?

— Понял. Понравился супчик?

— Легкий и очень вкусный. Там что-то особенное в рецепте?

— Я тебе для аппетита туда добавил плавленый сырок, кукленок. Кто плохо ест, тому для затравки дают скрытое лакомство.

— Как собаке?

— Надя, перестань.

Она кивает в знак согласия, затем медленно откладывает тряпку и по-детски вытирает руки о штаны.