Чтение онлайн

Если в глубине души Элли и была мягкосердечной, то она успешно скрывала это под панцирем самоуверенности. Она была очень умной, смелой, громогласной, непоколебимой и, соответственно, идеально подходила для работы в качестве журналиста (она вела колонку в «Глоуб»). Когда-то, еще будучи маоисткой, она стащила полицейского с лошади, но сейчас, два десятилетия спустя, ее политические убеждения то и дело давали крен вправо; ее шкала ценностей менялась в зависимости от практических соображений. Так что теперь никто не мог угадать ее реакцию на тот или иной вопрос, и еженедельная полемика в ее колонке «На острие» [3] неизменно вызывала удивление или возражение читателей.

На титул «Первой леди Флит-стрит» [4] Элли не претендовала, но считала, что четвертое или пятое место по праву принадлежало ей. На улице ее останавливали незнакомые люди и говорили: «Вы — Элли Шарп?» Они говорили: «Я хочу пожать вашу руку». Они говорили: «Я хочу дать вам пощечину». От всего этого она получала огромное удовольствие — особенно от того, что ей хотели дать пощечину. Она обожала быть противоречивой.

— Что? — спросила Джуин.

— Что?

— Ты сказала: «Знаешь…» Я спросила: «Что?» — Джуин почесывала животик развалившемуся на спине Маффи, а тот в восторге закатывал глаза. Его большие уши вывернулись наизнанку — розовой шелковистой подкладкой наружу. — Чтоя знаю?

— Я просто подумала, что тебе надо организовать вечеринку. Пригласи одноклассников. Я найму какой-нибудь ансамбль. А что? Отлично повеселимся. — Элли тут же представила, как в их высоком белом доме в Хакни (непокорная Джуин считала, что «Хакни» больше похоже на название какой-то кожной болезни, а не района на севере Лондона) пульсирует громкая рок-музыка, гудит жизнь. Элли решила, что нужно будет позвать и нескольких своих друзей. Уж они-то покажут, как надо веселиться.

— Не-а.

Полученный ответ не устроил Элли:

— Почему?

— Не хочется.

— Но почему?

— Просто не хочется, вот и все.

— Ты и вправду странная какая-то. — Элли двумя руками собрала и откинула назад серебристо-белокурые волосы, под которыми скрывались серьги в форме крупных колец. — Ну, тогда позвони Люси, — не сдавалась Элли. Она беспокоилась за Джуин, переживала из-за нее и твердо решила, что расшевелит ее.

— Люси Горст?

— Ну да. Пригласи ее в гости. Скажем, на следующие выходные. Составит тебе компанию.

— Она еще совсем маленькая.

— По-моему, ей уже четырнадцать.

— А ведет она себя так, как будто ей четыре с половиной, — презрительно фыркнула Джуин.

— Это из-за того, что мать от всего ее ограждает. И еще оттого, что Джеральдин ужасная ханжа. Я пыталась вправить ей мозги, я ей так и сказала: «Из-за тебя несчастная курица останется слабоумной», но с ней разговаривать бесполезно.

— Не понимаю, почему тебя это волнует. Тебе-то какое дело?

— И эта их дурацкая школа. Соломенные шляпы и клюшки для лакросса. Нет, я спрашиваю тебя…

— Ракетки.

— А?

— В лакросс играют ракетками.

— Ну хорошо, хорошо, — зевая, согласилась Элли. — Ракетки, клюшки… какая разница?

— Это касается только Джона и Джеральдин. Это их выбор.

— Джон? Ты думаешь, кого-нибудь волнует, что думает Джон? Сомневаюсь. Да он неисправимый слюнтяй. В нем от мужика, наверное, уже ничего не осталось.

— Все равно, — упорствовала Джуин, хотя от слов матери ее передёрнуло, — если они хотят, чтобы она училась в частной…

— Если они хотят выкинуть свои деньги в трубу…

— Да это их личное дело.

— Денег у них, конечно, предостаточно, о чем нам непрестанно напоминают. Но частные школы сейчас страшно дорогие. Горсты платят втридорога. И зачем? Ладно, если бы она была хоть сколько-нибудь умна, бедняжка. Если бы она была предназначена для великих дел. Что касается Доминика — да, есть вероятность, что эти расходы могут быть оправданы. В Доминике есть что-то от Дэвида. У него есть будущее. — При этих словах глаза Элли алчно заблестели. — Но Люси выйдет замуж за первого же попавшегося тупицу, попомни мои слова. Она станет похожей на свою мать, уцепится за какого-нибудь там адвоката или брокера и безобразно растолстеет.

— А мне нравится Джон, — возразила Джуин, которая, по мнению Элли, была чрезмерно лояльна по отношению к родственникам. — И Джеральдин вовсе не безобразнотолстая.

— Я этого не говорила.

— Говорила. Ты сказала, что Люси безобразно растолстеет, как ее мать.

— На самом деле я сказала, что она выйдет замуж, как ее мать. И безобразно растолстеет.

— Что означает то же самое.

— Нет, не означает. И вообще, я говорила не об этом, а о том, ради чегоэто все.

— Ради чего это что?

— Мотив — вот что мне больше всего не нравится. Подспудные мысли. Что, они посылают своих детей в частные школы, чтобы те стали нейрохирургами, или учеными, или — как вариант — известными журналистами? Или они посылают их туда, чтобы потом в гольф-клубе похвастаться этим своим снобам-приятелям?

— А тебе не все равно?

— Нет, — с жаром ответила Элли, потому что ей действительно было не все равно.

Она часто и во всеуслышание заявляла, что раз государственное образование было достаточно хорошо для ее дочери, то значит, что оно достаточно хорошо и для любого другого ребенка («И все-таки, — как однажды насмешливо заметила Кейт в разговоре с Джеральдин, — это образование не настолько хорошо, чтобы Элли не приходилось регулярно наведываться в школу Джуин, надоедая учителям и указывая им на ошибки»). Это заявление Элли являло собой один из тех принципов, что она вынесла с баррикад своей бурной молодости. Но, как и другие ее принципы, он полностью находился во власти ее тщеславия. Да что там Джуин: раз государственное образование было достаточно хорошо для Элли Шарп, то оно достаточно хорошо для всех.

— Тогда почему ты продолжаешь дружить с Горстами? — поинтересовалась Джуин. — Зачем вообще видеться с ними? Зачем приставать ко мне, чтобы я пригласила Люси? По-моему, ты ее терпеть не можешь.

— Это потому что я думаю о тебе. Тебе нужна компания. И честно говоря, Джуин, мне кажется…

В этот момент зазвонил их радиотелефон.

— Спасенная звонком [5] , — обыграла Джуин название сериала.

Она взяла телефон, подождала, пока он прозвонит раз, другой, третий, и только потом нажала на кнопку «Соединение». И не странно ли, что как только она это сделала, в эфире как будто появилась дыра, как будто раскрылся туннель длиной в мили, а в ширину — достаточно просторный для того, чтобы встретились и разошлись два голоса?

— Да? — сказала она довольно неприветливо. И потом: — Да, она дома.

Однако она не сразу передала телефон матери, а посидела с ним еще некоторое время, взвешивая его в руке и по-прежнему удивляясь этому чуду технологии, которое позволяло вторгаться в жизни других людей — этому потайному ходу на Лакспер-роуд в Тутинге, где жил…

Ее щеки вспыхнули румянцем, она резко поднялась и протянула телефон матери.

— Кейт, — коротко сказала она. И без особой необходимости добавила: — Тебя.