Чтение онлайн

– Ну что, едем? – спросила она.

Доминик подал ей руку. Поколебавшись немного, Оливия положила пальцы на его локоть.

Было тепло, хотя на землю уже спустились сумерки. Слабый прохладный ветерок донес до них нежный аромат роз. Вдруг Оливия остановилась как вкопанная. Под деревом она заметила лошадь, запряженную в легкий экипаж.

– Не надо заранее пугаться, Оливия. Обещаю, что буду ехать очень осторожно.

Ее взгляд испуганно метнулся к его лицу. Оливия ожидала увидеть привычный насмешливый огонек в глазах, но оказалось, что он смотрит на нее без тени улыбки. Выражение его лица было спокойным, даже немного суровым.

Оливия глубоко вдохнула. Затем она без малейшего колебания подала ему руку. Доминик осторожно подсадил ее, чувствуя, как в душе поднимается волна ликования. Неужели она не догадывается, какой великолепный, какой бесценный подарок только что сделала ему, недоумевал Доминик. Драгоценнейший из всех даров – доверие...

Она доверяет ему...

Когда он вслед за ней вскочил в коляску и, взяв в руки вожжи, уселся возле Оливии, ему хотелось кричать от радости.

Он слегка хлестнул вожжами лошадь, и экипаж тронулся. Сиденье было маленьким и узким, места на нем едва хватало для двоих. Оливия попыталась расслабиться, но тут же убедилась, что это невозможно. И вовсе не из-за привычного страха перед лошадью. Нет, причина была совсем в другом. Несмотря на пышную юбку, она чувствовала прикосновение его мускулистого бедра, жар его сильного тела, и это приводило ее в трепет. Взгляд Оливии снова и снова помимо воли устремлялся на руки Доминика. Она не могла не восхищаться ими, так они были прекрасны: длинные смуглые пальцы, такие, изящные и в то же время мужественные. Во рту у нее пересохло. Не в силах совладать с воображением, она вдруг представила, как его руки скользят по ее телу, лаская гладкую кожу...

Оливия вздрогнула, словно проснувшись. Господи, слава Богу, что он не может читать ее мысли! Девушка настолько смутилась, что не сразу услышала вопрос Доминика:

– Скажите, Оливия, ваша сестра слепа от рождения?

– Нет, – грустно покачала головой Оливия, – она ослепла только недавно... всего год с небольшим.

– Год с небольшим? Но ведь это значит, что когда ваш отец... Подождите-ка, Оливия, кажется, вы говорили, что тогда она упала с лошади и сильно ударилась головой?

– Да. И я почти уверена, что в этом-то все дело. – Глаза Оливии потемнели.

– Именно поэтому вы и боитесь лошадей?

– Нет, – наконец ответила она со вздохом, и острая боль пронзила ее сердце. – В общем-то я их никогда не любила. А вот моя мама была всегда без ума от лошадей. Она их просто обожала, так что в один прекрасный день папа подарил ей кобылу, кстати, довольно немолодую. Ее назвали Бонни. Мне тогда едва исполнилось двенадцать. Как-то раз мама решила доказать мне, что в лошадях нет ничего страшного, и посадила меня в седло перед собой. А под седлом, само собой, была старушка Бонни. – Оливия слабо улыбнулась, но в глазах ее была печаль. – Мама пустила ее легким галопом вдоль поля. Все шло отлично. Я понемногу убедила себя, что мама была права, и в конце концов мне даже понравилось. И вдруг... Бонни встала как вкопанная. Может быть, что-то напугало ее. Мы так никогда этого и не узнали.

– И что же случилось? – Глаза Доминика были прикованы к ее лицу.

– Я, разумеется, свалилась на землю, – тяжело вздохнув, продолжила Оливия. – Испугалась до смерти, но отделалась несколькими синяками, только и всего. А мама перелетела через голову Бонни...

– Она сильно пострадала? – нахмурился Доминик.

– Она была мертва, – очень тихо произнесла Оливия. – Мама сломала шею.

Так вот почему она так боялась... Доминик не мог винить ее... ни в коем случае. Бедная девочка, значит, ей пришлось пережить не только убийство отца, но и трагическую, нелепую смерть матери! Как только судьба... или Бог... могут быть так жестоки к одним, осыпая милостями других.

Ответа у него не было. Доминик украдкой покосился на нее. Оливия казалась спокойной, но под этим спокойствием он угадывал неутихающую боль утраты, преследовавшую ее до сих пор. Внезапно его осенило: она потеряла мать в том же возрасте, что и он... Правда, Маделейн тогда еще оставалась жива, но ушла из его жизни навсегда...

Судьба. Та же судьба, что теперь свела их обоих. Он был совершенно уверен в этом.

– Мне очень жаль, – пробормотал он, не зная, что сказать. Оливия чуть заметно склонила голову, но промолчала.

Они еще долго молча ехали по равнине. Вечернее солнце щедро заливало золотом гряду невысоких холмов, встававших на западе у самого горизонта.

– А вы знали этих цыган... из табора, прежде чем они приехали сюда? – нарушила наконец молчание Оливия.

– Нет, – отозвался Доминик. – Правда, как-то раз я разговорился с Николасом, их вожаком, и он сказал, что когда-то, давным-давно, знал мою мать и еще кое-кого из тех цыган.

– Где же табор? – с беспокойством спросила Оливия.

– Уже недалеко, – успокоил ее Доминик. – Цыгане никогда не останавливаются далеко от лугов, им нужны пастбища для лошадей. Они стараются ставить шатры вблизи воды – около реки или хотя бы ручья, но неподалеку от города или деревни: ведь они зарабатывают на жизнь тем, что лудят котлы и сковородки и торгуют лошадьми. Обычно они становятся табором вдали от проезжих дорог и не особенно любят открытые места. Предпочитают ночевать не на виду у людей, чтобы не мозолить глаза местным жителям, особенно властям.

Или чтобы иметь возможность вовремя ускользнуть от властей, подумала Оливия. И тут же виновато потупилась, будто он мог прочитать ее мысли.

Видя, что девушка упорно молчит, Доминик покосился в ее сторону.

– Вам не приходило в голову, что я для вас более опасен, чем какие-то цыгане? – добродушно спросил он. – И в самом деле, молоденькой невинной девушке вряд ли пристало в такой час находиться наедине с мужчиной. Тем более если он опасный человек.

– Меня трудно назвать молоденькой девушкой, – строптиво возразила Оливия.

– Пусть так. Но ведь вы невинны, не так ли?

– А вот это, сэр, вас совершенно не касается! – вспыхнув, бросила она.

– Называйте меня Домиником, – попросил он, тяжело вздохнув.

– Не могу.

– Почему? – быстро спросил он.

– Это неправильно.

– А вы всегда делаете только то, что правильно, Оливия Шервуд? Ну конечно, как же я мог забыть: вы ведь дочка священника!

Только мягкий насмешливый тон Доминика, в котором не было ничего обидного, заставил Оливию безропотно проглотить его слова.

– А как насчет вас, милорд? Я недавно слышала, как вы рассказывали деревенской ребятне, что цыгане – свободный, вольнолюбивый народ, над которым никто не властен, – напомнила Оливия. – И вы тоже такой, сэр?

Улыбка сбежала с лица Доминика. В глазах его неожиданно мелькнула грусть. Он долго молчал, прежде чем ответить:

– Я ведь уже больше не цыган... И одним из вас я тоже не стал...

Слова его прозвучали загадочно. Оливия не совсем поняла, что он имеет в виду. Но ей вдруг захотелось еще хотя бы раз увидеть, как он улыбается!

– Ах, – беспечно проговорила она, – неужели вы опасны?

Опасен ли он? Нет, уныло подумал Доминик. Это Оливия... это она опасна... не девушка, а женщина, восхитительная, прекрасная женщина, при одном только взгляде на которую крозь начинала бешено кипеть в его венах, а в душе просыпались безумные страсти. Он украдкой окинул ее взглядом. Нежные губы напомнили Доминику прелестную полураспустившуюся розу, еще осыпанную серебристыми каплями утренней росы. Глаза Оливии были зеленее весенней травы на лесной поляне. Доминик знал, что ему достаточно протянуть руку и коснуться ее щеки, чтобы почувствовать, как нежна ее кожа – словно прогретый солнцем атлас. Взгляд его украдкой скользнул вниз, туда, где чуть заметно вздымалась молодая упругая грудь, туго натянувшая тонкую ткань платья. И хотя Оливия была тоненькой и изящной, тело ее напоминало восхитительный зрелый плод. Полузакрыв глаза, Доминик представил, как накроет рукой ее грудь и она заполнит его ладонь. Он принялся гадать, какие у нее соски – розовые или нежно-коричневатые, крохотные или большие, кокетливо торчащие вверх или...