Чтение онлайн

— Откуда вы родом, товарищ Фрадкин?

— Я ленинградец, товарищ капитан.

— Фрадкин, я старший лейтенант, капитан — начальник штаба, вам пора бы различать военные звания, иначе у вас будут неприятности.

— Я хорошо различаю военные звания, только мне обидно называть вас старшим лейтенантом, а этого… человека — капитаном…

— Фрадкин, Фрадкин!.. — я покачал головой, не сразу соображая, как реагировать на такой наивный комплимент. — Какая у вас военная специальность?

— Никакой военной специальности у меня нет. Когда объявили мобилизацию, я просто пришел в военный комиссариат и попросил направить меня на фронт. Сперва меня зачислили в запасной полк, мы рыли окопы под Нарвой, а потом — в маршевый батальон, и вот прислали сюда.

— А гражданская специальность?

— О, там я очень известный человек! Меня весь Ленинград знает, особенно женщины. Чтобы попасть ко мне, люди целый день в очереди стоят.

— Вы что, гинеколог?

— Что вы! Я парикмахер! Парикмахер экстра-класса Хаим Ильич Фрадкин. Не простой парикмахер, а потомственный… У отца моего, Ильи Фрадкина, был европейский салон на Невском! Напротив Гостиного двора, знаете? Вся петербургская знать ходила к моему отцу. И дед мой был цирюльником. Один из первых салонов Петербурга открыл именно он. Много знаменитостей были клиентами моего деда… Баснописец Крылов стригся только у прадеда, Абрама Фрадкина. Дед был известным модельером, шил парики. В свое время граф Трубецкой послал деда в Париж для изучения ремесла. И отец мой учился в Париже, в школе парикмахеров. Я, правда, там не учился, но отец обучил меня всем премудростям, какие знал. Так что я, можно сказать, заочно закончил парижскую школу. Знаете, кого я причесывал? Марию Гавриловну Савину, Марию Николаевну Ермолову, Анастасию Дмитриевну Вяльцеву. А однажды я помогал отцу причесывать Варвару Васильевну Панину! — Фрадкин так произносил имена, отчества и фамилии каждой из знаменитостей, будто одно знание их само по себе было бесспорным доказательством его большой заслуги. — Перед этими именами люди преклоняют колени. В тысяча девятьсот шестнадцатом году, когда скончался мой отец, я переменил вывеску. На новой вывеске — а моя вывеска, надо вам сказать, была самой красивой в Петербурге! — было написано: «Дамский салон парикмахера Хименеса».

— А Хименес при чем? — не в силах сдержать улыбку, спросил я.

— В те годы, видите ли, все иностранное было в большой моде. Ведь если бы я написал «Хаим» или «Мойша», я бы потерял клиентов! Но один умный человек дал мне добрый совет: вместо «Хаима» написать испанское «Хименес». Я так и сделал, и вскоре весь Петербург знал меня под этим именем. После революции, когда все нации получили равноправие, я снова стал Хаимом. Жена Луначарского сказала мне тогда: «Не бойся, теперь никто не будет тебя угнетать за то, что ты еврей, переходи открыто в свою веру». Упокой господь ее душу, хорошая была женщина. Однажды, когда Луначарский заболел, если не ошибаюсь, в конце тысяча девятьсот семнадцатого года, меня позвали к ним домой, и я стриг Луначарского. Ему очень понравилось, как я подстриг ему бородку, он сказал даже, что теперь будет только у меня стричься, но вскоре правительство перебралось из Ленинграда в Москву, а я, конечно, не мог за ними ехать! Должен признаться, что я коренной ленинградец и, конечно, Москву люблю куда меньше. Так вот и расстались мы с Луначарским, с тех пор…

— Погодите, товарищ Фрадкин, остальное доскажете потом, теперь поговорим о делах.

— Воля ваша, поговорим о делах, — тотчас согласился со мной Фрадкин.

Я опять улыбнулся. Этот человек действительно ничего не смыслил в военном деле.

— Какое у вас образование?

— Я окончил четыре класса начальной школы в тысяча девятьсот четвертом году. Но едва я закончил, началась революция тысяча девятьсот пятого года. Охо-хо, какая была драка! Мой отец закрыл салон и не выходил из дома. И нас не выпускал.

— Вас обучили владеть хоть каким-нибудь оружием в запасном полку?

— Какое оружие вы имеете в виду?

— Военное, разумеется! Пушку, ружье, миномет.

— Нет, нет. Мое оружие — машинка для стрижки волос и бритва. А бритвы у меня все золингеновские, слыхали, наверно, «Два мальчика»? И машинки все немецких фирм. Лучших во всем мире не сыскать, — убежденно заключил он, но тут же на лице его выразился испуг, точно он вспомнил что-то. — Но не думайте, что те самые немцы, которые изобрели бритвы и машинки, сейчас воюют с нами! Нет, это совсем другие люди! Да, они совсем разные. Скажите, разве возможно, чтобы хороший мастер, будь он парикмахером, или инженером, или агрономом, начал войну? Ни в коем случае! Войну начинают только плохие люди и плохие мастера! Должен вам сказать, что…

— Постойте, рядовой Фрадкин, постойте. Вы хотите служить на батарее, в орудийном расчете?

— Да, да, дорогой, очень даже хочу.

— Не «дорогой», а товарищ старший лейтенант!

— Да, дорогой товарищ старший лейтенант.

— Вы сможете освоить орудие и обслуживать его?

— Конечно! Меня больше всего интересует артиллерия. Я никогда не боялся звука ружейных выстрелов. А у пушки, вероятно, звук самое большее — десяти ружей, не правда ли? Это ничего, я люблю мощные звуки… вообще, должен сказать, люблю все масштабное, вот и жена моя… знаете, какая огромная?..

— Фрадкин, вы в самом деле любите болтать!

— Да, товарищ старший лейтенант, что правда, то правда, есть у меня такая слабость: как встречу культурного человека и увижу, что это интеллигент, хочется с ним побеседовать… Да, так я вам говорил, что моя законная супруга Надежда Алексеевна Комарова в свое время считалась одной из красивейших женщин в Петербурге, один из адъютантов великого князя Михаила, лейб-гусар, был влюблен в нее, сам красавец необыкновенный, заметьте! Но Надюша предпочла меня! И не ошиблась: я создал ей такую жизнь, на руках, что называется, ее носил! А еще влюбился однажды в нее капитан гвардейского экипажа, он предлагал ей бежать за границу, но моя Надюша отказалась, предпочла остаться со мной, а не скитаться по заграницам, и я это оценил, я…

— Товарищ Фрадкин, за домом стоит газик, садитесь в кузов вместе с теми двумя бойцами и ждите меня.

— Слушаюсь, товарищ капи…

— Старший лейтенант, я сказал! — строго оборвал я.

— Разрешите мне называть вас капитаном!

— Фрадкин, я умею сердиться не хуже, чем тот капитан!

— Слушаюсь, слушаюсь, товарищ старший лейтенант!

Фрадкин неловко повернулся, смешно стукнул каблуками и затрусил к машине. Именно затрусил, а не побежал.

Прибыв на батарею, я определил Фрадкина в расчет Резниченко. Как уже говорилось, Резниченко был самым знающим командиром орудия. Он превосходно знал материальную часть, то есть механизм орудия, и отлично командовал огнем. Глаз у него был на удивление верный и меткий.

Подготовленных Резниченко артиллеристов я переводил впоследствии на другие орудия, а ему присылал на обучение новых. Таким образом расчет Резниченко служил у меня на батарее как бы маленькой артиллерийской школой. Поэтому я многое спускал самовольному младшему командиру.

Но случилось так, что Резниченко с первого же дня остро невзлюбил Фрадкина. Едва оглядев Фрадкина, он безапелляционно заявил:

— Из него, товарищ комбат, артиллерист не выйдет, передайте его старшине на хозяйственные дела…

— Выйдет, Резниченко. Он очень хочет сам. Сила у него есть, руки, гляди, какие, и голова работает. Поставь его пятым номером и обучи его на заряжающего, — сказал я.

— Как курица летать не научится, так и он заряжающим не станет.

— Сержант Резниченко, нельзя заранее крест ставить на человеке, испытайте его, научите, а потом поглядим.

— Никакое обучение ему не поможет. Я уж вижу, что это за экземпляр, из него заряжающий не получится.

— Забери его и обучай! — Я чувствовал, что терпение мое истощается.

— Очень вас прошу, прикрепите его к другому орудию…

— Резниченко! Сейчас же выполняй приказ, иначе я поставлю вас заряжающим вместо Фрадкина! Живо забирай нового бойца и сегодня же приступи к обучению!

Резниченко знал, что со мной спорить опасно, что я и вправду могу выполнить угрозу.

Он стал навытяжку, рявкнул: «Есть, товарищ старший лейтенант!» — и обратился к находившемуся возле нас Фрадкину:

— Следуйте за мной. Будете заряжающим третьего орудия.

С того дня Резниченко потерял покой. Обучение Фрадкина сделало его еще более горластым. Из-за любого пустяка он приходил в неистовство.