Чтение онлайн

«Мосфильмовская» подарила мне много замечательных дружб. Это были люди, которые, как и я, надолго поселялись здесь — из-за работы.

Марксен Гаухман-Свердлов — гениальный художник! — делал почти все картины с Глебом Панфиловым, работал с Сергеем Соловьевым. Не мне оценивать творчество Марксена, я надеюсь, это еще сделают другие. Я могу только благодарить гостиницу и судьбу за его уроки. Веселый, греховный, абсолютно безразличный к собственному быту и комфорту, Марксен был неуступчив и бескомпромиссен во всем, что касалось работы. Я знаю случаи, когда сдавались даже режиссеры: просили его об уступках или о снисхождении. Марксен умел побеждать и заставлял побеждать всех, кто соприкасался с ним в работе. Помню, в конце картины «Суета сует» выяснилось, что Анна Варпаховская, одна из главных исполнительниц, из-за отсутствия звания и регалий получит денег гораздо меньше остальных. Я была молодым режиссером, и мне казалось, что ко мне никто не прислушается и что это неловко — просить денег.

— Ты же не для себя, для актрисы. Просить для других не стыдно, это надо делать обязательно, она хорошо сыграла. Ты должна! — Он заставил меня написать письмо, пойти к начальникам, и — мы победили…

Композитор Исаак Шварц. Седой, невысокий, с живыми яркими глазами… У нас с дочерью хранится кассета с записью замечательного романса на стихи Булата Окуджавы «Кавалергарды, век недолог» в авторском, первом исполнении. Когда Шварц пел «Не обещайте деве юной любови вечной на земле», он с таким искренним обожанием и сожалением смотрел на мою пятнадцатилетнюю дочь, что она готова была ему поверить.

Драматург Александр Володин. Потом кино нас соединит в «Двух стрелах». А пока — Сергей Колосов снимает «Назначение». И Александр Моисеевич просит меня, соседку по номеру, называть его Сашей. Саша разговаривает очень тихо и неправдоподобно вежливо. Никого не ругает, всех любит, снисходителен к любым человеческим слабостям, готов простить всем все. Даже кажется иногда, что он притворяется — таких людей не бывает — или он пережил и постиг нечто высшее, что дает ему право быть таким. Это потом я узнаю, что «Горестную жизнь плута» (в прокате «Осенний марафон») Володин писал с себя. Кто-то рассказал о Володине такую байку. Однажды пришла к нему журналистка. Стала пытать про то да се. А напоследок поинтересовалась, есть ли у Александра Моисеевича какое-нибудь хобби. Володин глубоко задумался. Выходило так, что нет у него никакого хобби. Журналистка собралась домой. А он все сидел и грустно думал о собственном несовершенстве: у всех есть это самое хобби, а у него нет. И вдруг вскочил радостный и побежал за журналисткой. «Есть! Есть у меня хобби! Я люблю выпивать! Я люблю выпивать с друзьями! И закусывать!» — крикнул он ей вслед. Вот такой божественный и горестный плут…

Андрей Тарковский. В гостинице был буфет мягкого алкогольного наполнения. Там часто дозаправлялись мосфильмовцы. Однажды я совпала за столом с Андреем. Он был совсем близко. Говорил что-то пьяно-задиристое и был похож на мальчика. Но кожа на лице тонкая, морщинами исписанная, как пергамент. Пергаментный мальчик. И очень сильное поле. Трудно рядом оставаться самим собой. Может, и не нужно. Мы так и не были знакомы. Знакомой с ним, и достаточно близко, оказалась одна Моя Приятельница. Она как-то подарила ему страшный дефицит — томик стихов Ахматовой и ананас. И у них случился роман — так, по крайней мере, она определила. Роман этот ничем не кончился — у Андрея уже в это время дома сидела другая женщина, его жена Лариса.

Зато у меня есть подаренный и подписанный том стихов замечательного поэта Арсения Тарковского — отца Андрея… А позже романтическое киношное Болшево (был когда-то такой Дом творчества у кинематографистов) подарило моей дочери Кире дружбу с Арсением Тарковским-младшим.

Нина Николаевна Глаголева, Леонид Николаевич Нехорошее, Николай Александрович Иванов, Олег Александрович Агафонов и другие начальники «Мосфильма»…

После киевских «рукой-водителей» я вдруг повстречала начальников, Которые хотели понять и помочь — это было так неожиданно и так обнадеживало… Голова кружилась от сизовского «да», ивановского «возможно» и агафоновского «беру ответственность на себя»!..

А Нина Николаевна Глаголева! Всегда приветлива, весела. И никто никогда не ощущал, какую безысходность носит она за плечами: оба ее внука, оба любимых мальчика были безнадежно больны… Как много я потом встречала людей, которые любую свою царапину делали достоянием человечества! Нина делилась только радостью… И, как ни странно это сегодня звучит, она всегда была и остается по сей день замечательной Комсомолкой — искренней, верующей…

Недавно мы, ее друзья, отмечали Нинин «серьезный» юбилей. И я вспомнила стишата, написанные на другой, давний юбилей. Вот отрывок.

Все советские праздники, основные торжественные гуляния начинались на студии, а заканчивались в нашей гостинице. Часто непосредственно в моем номере. Помню, как однажды драматург Слава Гервасиев ворвался в мой номер с бутылкой дорогущего «Камю» — очень хотелось ему наладить производственный контакт со сценарными начальниками. Но мои гости уже порядком выпили и собирались по домам. Он не вынес обиды — и стал поливать коньяком пол в моей комнате. Контакт «подмок». А номер еще долго хранил половой французский аромат.

Гости всегда были моим праздником. Но сплошные праздники тоже могут надоесть. И иногда на настойчивый стук в дверь — «Мы зайдем? У нас тут все с собой», — отвечала: «Я работаю». Что было правдой. На меня обижались. Люди, приехавшие в гостиницу на время, не понимали, что я-то гостиничный номер уже воспринимала как свой дом. Мне хотелось побыть одной, иногда даже действительно поработать. А иногда просто почитать.

Я нашла спасительную формулу отказа.

Стук.

— Мы зайдем? У нас тут джентльменский наборчик…

— Извините, я не одна.

— О, простите! — понимающе и уважительно слышалось из-за двери.

И на цыпочках удалялось по коридору.

Но теперь по «Мосфильму» поползли слухи о моей пестрой личной жизни. Вопросы от любопытства расталкивали друг друга: спит? И с кем же спит Сурикова? С кем? Сурикова?

Они меня достали.

— С кем, с кем… Ни с кем! Со мной заснуть невозможно!

Вопросы улеглись… Слухи побежали дальше. Я их не останавливала — некогда было. Мне хотелось снимать кино.

В гостинице я прожила четыре года. Там же со мной потом поселилась дочь Кирюша, которую я забрала из Киева. Мы придвинули к моей кровати два кресла, покрыли ковром. Получилась отличная двуспальная кровать. Кирюша «врубила» магнитофон. Вначале я дернулась, потом остыла. Поняла, что музыка повисла между нами, как спасительная ширма.

Я не собиралась всю жизнь дразнить крокодилов ради трехминутного сюжета. Искала сценарий для большого фильма.