Чтение онлайн

И не надо.

Пусть возьмёт её в последний раз, так, как ему, да и ей тоже, привычно. Пусть забудет, пожалеет об этих нескольких часах неконтролируемой нежности, сметет их своей звериной грубостью.

И потом выкинет её из головы. Как в прошлый раз.

И всем будет проще жить.

Доун не выдерживает и, притираясь к его паху ягодицами, тихо и мучительно сладко стонет.

Диксон резко замолкает, потом лезет пальцами ей в белье, тут же отдергивая руку, словно обжегшись.

— Блядь!

Он сильно отталкивает ее от себя, подхватывается, сипло дыша, глядя ненавидящим, таким знакомым, тяжеленным взглядом.

— Пошла нахуй отсюда!

Доун встает, не делая попытки приблизиться, смотрит на него, разъяренного и взлохмаченного, печально и понимающе. Пытаясь сохранить достоинство. В конце концов, она ни в чем не виновата.

Делает движение навстречу к нему.

Дерил отрицательно машет головой, отходя еще на шаг, словно боясь сорваться.

— Пошла!

Доун подхватывает рюкзак и поворачивается. Она не оглядывается, даже слыша вслед себе сдавленные злые ругательства.

Так, скорее всего, лучше. Точно лучше.

Почему же так плохо-то?

3.

Диксон в который раз уже за эти два дня провожает белыми от злости глазами тонкую фигурку Доун, дожидается, пока та скроется за деревьями, и только потом дает волю ярости.

Лупит по дереву кулаком, сбивая костяшки в кровь.

Рычит самые грязные, самые злые ругательства, которые знает.

И надеется, что стояк, который по вине этой твари образовался в штанах, все-таки спадет. Иначе через пару минут он все-таки ее догонит.

И выебет.

А потом придушит уже, наконец.

Сука, еле сдержался ведь, чтоб не прибить прямо здесь! А надо было, надо!

Вот знал, всегда, с самого детства знал, что нельзя играть со змеями, какими бы ласковыми и расслабленными они не были. Как бы ни ластились.

Потому что это змея. Хладнокровная ядовитая тварь, способная ужалить в любой момент.

Диксон во всей этой ситуации винит прежде всего себя, свою глупую доверчивость. Ну и еще свой член, что совершенно не в состоянии усидеть в штанах при виде нее.

В прошлый раз, награждая ее засосом, злясь на нее даже за мысль, что он допустил, о наличии у нее мужика, он все-таки больше играл. Не веря, нисколько не веря, что у нее этот мужик есть.

Уж очень жадной она была. Голодной.

Обычно, бабы, которых хорошо и регулярно ебут, вообще на других не смотрят.

Вон, по Мишонн это явно можно наблюдать.

Доун вела себя совершенно по-другому.

Поэтому он пошел за ней вчера.

Аккуратненько проводил до дома. Удивился гению хозяина. Внешне дом выглядел совершенной лачугой. И только приглядевшись, можно было понять, что не так прост домик-то, далеко не прост.

Диксон посидел немного неподалеку, соображая, что делать дальше. Можно было просто свалить. И забыть то, что случилось.

Вот только не хотелось. Да и не ждал его никто.

Диксон пытался увидеть обитателей лачуги, но засек только древнего старикана с ружьем времен Первой мировой, не иначе, шарящегося по двору.

Он решает переночевать неподалеку, а утром подойти поближе и глянуть, наконец, че за звери обитают в этом заповеднике.

Но утро приносит с собой некоторые проблемы в лице непонятно откуда взявшегося десятка ходячих, которых Диксон уводит в сторону леса. Подальше от жилья.

Особой опасности они не представляют, но мало ли. Нахрена случайности?

Идя назад, получает удар под дых в виде неподвижно сидящей на полянке Доун.

Какое-то время наблюдает за ней, просекая близлежащие кусты на предмет засады.

Может, она решила, что у него какие-то, бля, чувства к ней взыграли, раз приперлась сюда? Может, она с подмогой?

От этой твари всего ожидать можно.

Но Доун одна. Совершенно расслаблена и спокойна. И, похоже, что не ждет его. Просто сидит. Просто покусывает травинку.

Красивая хищная тварь, греет на солнышке свои кольца. Завораживает опять.

Диксон сам не понимает, как выходит к ней. Больше не таясь.

А потом, сидя рядом, заглядывает в яркие манящие глаза. И такую в них видит нежность, такую покорную радость, что голову дурманит. Сильно дурманит.

И хочется, нереально хочется верить ей. Что она пришла из-за него. Что просто увидеть захотела.

И Диксон верит. И даже чуйка не кричит об опасности.

И она такая сладкая, такая мягкая, такая податливая, как пластилин в его руках. Делай, что хочешь. Все можно.

И Диксон срывается в непривычную для себя, давно забытую, а, скорее всего, никогда даже толком и не испытываемую нежность. Ласку.

Ему не хочется в этот раз подчинять, причинять боль, заставлять. Это не нужно. Ему и так все можно.

И мир вокруг плавится от полуденного зноя и от нереальной, всепоглощающей чувственности. От ее ненасытных долгих поцелуев, касаний, стонов, таких мучительно искренних, от его желания обнимать ее, обхватывать так, чтоб ни частички нетронутого тела не осталось, чтоб каждая клетка ее кожи помнила его прикосновения и знала, кому она принадлежит теперь.

Эти несколько часов, без преувеличения, были самыми счастливыми в его жизни. Самыми.

И тем больнее было возвращение в реальность.

Потому что змея дождалась, когда сможет подобраться на максимально близкое расстояние, и вцепилась.

И такую дозу яда вкачала, что голову сразу снесло.

Как только не помер.

И Диксон не задумывается, что она, собственно, ничего не должна ему, что они ни о чем не договаривались.

Он думает только о своем потерянном рае, о своих вычеркнутых из жизни нескольких часах счастья. О своих, так и не сформировавшихся в голове надеждах. О том, что сука-судьба его, как всегда, любит.

Очень извращенно.

В груди щемит почему-то неожиданно больно.

Диксон тяжело дышит, рассматривает сбитые в кровь костяшки кулаков. И понимает, что не успокоился. Нихера не успокоился. Завелся только еще больше.

Хорошо хоть член утих и не высказывает пока своего ебучего мнения по ситуации.

Жадно глотая оставшуюся воду, и буровя прищуренным злым взглядом место, где пропала из виду прямая спина Доун, Диксон принимает решение.

Окончательное.

Он посмотрит не нее еще раз. Поговорит. Он пока не знает, о чем, и как сумеет сдержаться, чтоб не придушить гадину, что сначала обволокла его своими кольцами в мнимой ласке, а потом ужалила так подло.