Чтение онлайн

Тогда Раечка будет твоя.

Потом, как запомнил Ершов, случилась какая-то леденящая кровь история во время автомобильной погони тяжёлого отечественного грузовика за заграничной легковушкой. Колька Снегирёв погиб. Нам с Галичем захотелось дописать песню. Подробностей сюжета мы не ведали, нам был известен только трагический финал. Мы понимали также, что продолжение следовало сочинять в той же стилистке, что и первые куплеты. Одним словом, ситуация была не из простых. Однако, гуляя по парку Дома творчества, который от двухэтажного особняка спускался к излучине Клязьмы, мы упорно работали, слагая куплет за куплетом. Песня получилась не короткая. Но, вроде, и в подлиннике тоже было немало строф. Когда мы закончили своё совместное творчество (оно для нашего маленького коллектива было одновременно и дебютом, и лебединой песней), мы — аккомпанировал на гитаре Александр Галич — «выступили» перед Николаем Ершовым и его женой сценаристкой Розой Буданцевой. Думаю, что никто, кроме меня, не знает этого шедевра. А я горжусь тем, что однажды был стихотворным соавтором самого Галича, который предвосхитил Окуджаву и Высоцкого. Только поэтому и привожу продолжение песни, которое, беспечно веселясь, мы дружно сочиняли. Заранее прошу извинения у тех, кто знает подлинный, оригинальный текст за несовпадения и вольности... Итак, продолжение:

Вызывает раз Колю диспетчер:

— Слушай, Коля, задание есть.

На строительство энской дороги Нужно срочно компрессор отвезть.

Только Коля задание принял,

Как почуял, что будет беда.

Он по Чуйскому тракту поехал,

Впереди он увидел «Форда».

Вмиг он вспомнил про Раины глазки И про губки её, как коралл.

Сдвинул кепку свою на затылок И ногою на газ он нажал.

Занималося ясное утро.

В это утро над Чуем-рекой «Форд» зелёный и грузное «АМО»

Друг за дружкой неслися стрелой.

Повороты, объезды, обрывы,

И тумана рассветного дым.

Свищет ветер им в окна кабины,

Мчится Коля за счастьем своим.

Вот всё ближе и ближе и ближе Тот зелёный, заманчивый «Форд».

Ой ты, Коля, отчаянный шофер!

Для кого же ты ставишь рекорд?

И на сорок седьмом километре,

Где стоит Тамерланов утёс ,

Грунт дорожный, дождями размытый,

Неожиданно «АМО» занёс.

И с обрыва скатилося «АМО»,

Не догнав рокового «Форда». 2

Ведь недаром предчувствовал Коля,

Что сегодня случится беда.

Обернулася в ужасе Рая,

Завизжали её тормоза.

Ой ты Рая, суровая Рая,

Что с реки ты не сводишь глаза.

Ты бросаешься в волны с обрыва,

На лице твоём чёрная тень...

И напрасно на энской дороге Поджидали компрессор в тот день.

Он доставлен был только назавтра,

Сам диспетчер доставил его.

А от бедного Коли и Раи Не осталось почти ничего.

Только там, где утёс Тамерлана,

Слышен часто шофёрский сигнал.

Там лежит от «Форда» карбюратор И от «АМО» помятый штурвал.

Есть по Чуйскому тракту дорога,

Много ездиет там шоферов.

Среди них был отчаянный шофер,

Звали Колька его Снегирёв

Вот, собственно, и вся история. Правда, боюсь, что несколько куплетов я всё же позабыл. Когда после долгих лет забвения Галича и проклятий в его адрес случился первый в нашей стране вечер памяти (а это было в начале перестроечных лет), я вёл ту встречу в Московском Доме Кино. И тогда я рассказал эту незатейливую историю и прочитал наше совместное стихотворное баловство.

* * *

В мои годы сердечная лирика? Ничего нет смешней и опасней. Лучше с тонкой улыбкой сатирика сочинять ядовитые басни.

Не давать над собой насмехаться, тайники схоронить в неизвестность, и о чувствах своих отмолчаться, понимая всю их неуместность.

Иль, вернее сказать, запоздалость, потому что всему свои даты...

Но идёт в наступленье усталость, и всё ближе и горше утраты.

Меж датами рожденья и кончины (а перед ними наши имена) стоит тире, черта, стоит знак «минус», а в этом знаке жизнь заключена.

В ту черточку вместилось всё, что было. А было всё! И все сошло, как снег. Исчезло, растворилось и погибло, чем был похож и не похож на всех.

Погибло всё моё! И безвозвратно.

Моя любовь, и боль, и маета.

Всё это не воротится обратно, лишь будет между датами черта.

МОНОЛОГ «ХУДОЖНИКА»

Прожитая жизнь — сложенье чисел: сумма дней, недель, мгновений, лет. Я вдруг осознал: я живописец, вечно создающий твой портрет.

Для импровизаций и художеств мне не нужен, в общем, черновик. Может, кто другой не сразу сможет, я ж эскизы делать не привык.

Я малюю на живой модели: притушил слезой бездонный взгляд, лёгкий штрих — глазищи потемнели, потому что вытерпели ад.

Я прорисовал твои морщины, в волосы добавил белизны. Натуральный цвет люблю в картинах, я противник басмы или хны.

Перекрасил — в горькую! — улыбку, два мазка — и ты нехороша.

Я без красок этого добился, без кистей и без карандаша.

Близких раним походя, без смысла, гасим в них глубинный тёплый свет. Сам собою как-то получился этот твой теперешний портрет...

ЛИСТОПАД

Как тебе я, милый, рад, мот, кутила-листопад.

Ты, транжира, расточитель, разбазарил, что имел.

Мой мучитель и учитель, что ты держишь на уме?

Разноцветные банкноты тихо по миру летят, а деревья, как банкроты, изумлённые торчат.

Жизнь безжалостная штука, сложенная из утрат...

Ты прощаешься без звука, друг мой, брат мой листопад: отдаёшь родные листья, ты — образчик бескорыстья. Успокой мою натуру, ибо нет пути назад. Разноцветные купюры под ногами шелестят.

Я беспечен, я — бездельник, я гуляю наугад, а в садах костры из денег в небо струйками дымят.

Как тебе я, милый, рад, листопад — мой друг и брат.

Существую в натуге, в заколдованном круге, тороплюсь, задыхаюсь и боюсь опоздать. Меня кроют невежды, покидают надежды,

но несусь!.. И не в силах я себя обуздать.

Что же это такое?

Нет на сердце покоя,

мой паршивый характер — неуёмный злодей. Откажусь от амбиций, надо угомониться,

жить попроще, полегче, безо всяких затей.

Новизны ждать наивно, как-то бесперспективно...

Я за склоны цепляюсь, я давно на весу.

Ох, хватило бы силы сзади выдернуть шило!