Чтение онлайн

По-видимому, в этом смысле все интернаты мира одинаковы: перед Рождеством, Пасхой, Троицей и летними каникулами кормят всегда просто классно! Чтобы милые детки, приехав домой, как нужно отвечали на вопрос родителей о том, как их кормят в интернате. Или, может, я не прав? И все это делается из любви к ближнему и из уважения к большим христианским праздникам?

Рядом с гаражом обувной магазин. Вывеска «Парижские модели». Как-то я заглянул в магазин: обувь там действительно шикарная. Лучше вряд ли найдешь и во Франкфурте. Кто здесь станет покупать такую?

Я выкатываю машину из гаража и вижу одного из тех, кто покупает. Это хромой доктор Фрай. Он как раз выходит из двери с двумя коробками под мышками. Увидев меня, он — вот уж чего не ожидал от него — страшно смущается! Густо краснеет, поворачивается и оттесняет назад в помещение магазина женщину, которая идет за ним и, по всей видимости, вместе с ним пришла за покупками. Что за женщина — я не вижу.

Ну-ну, думаю я, нажимая на газ, а почему, собственно, у доктора Фрая не должно быть женщины? Браво! Я приветствую это!

В «Родниках» вновь надеваю только те вещи, которые можно быстро снять (таможня, таможня!) и упаковываю свою дорожную сумку. Я беру с собой лишь немного белья (костюмы у меня есть в Эхтернахе), пару книг, туалетные принадлежности и «Дибука», подарок господина Лорда отцу. Ной знает эту пьесу и рассказал мне о Хассидиме, благочестивом еврее из Восточной Европы. Надо будет в дороге просмотреть «Дибука». Кажется, интересная вещь.

Три часа.

Пора в дорогу. Тедди Бенке написал мне, что надо вылететь не позже четырех (из опасения перед туманом). Я прощаюсь с Ноем и Вольфгангом, которые оба остаются в интернате, спускаюсь вниз и говорю «до свиданья» Рашиду и Ханзи. Чернокожего Али забрали еще вчера на «роллс-ройсе». Когда я стал прощаться, Рашид загрустил, но старается не показать виду. Он говорит, что через год-два тоже будет дома. Когда Рашид переходит на иранскую политику, его прерывает Ханзи, который настроен сегодня на удивление миролюбиво:

— Да забудь ты об этой политике! Мы проведем здесь несколько клевых деньков. Мне думается, что самый счастливый из ребят на много верст кругом — это я!

— Почему?

— Потому что мне не надо ехать домой! Мой отчим пытался забрать меня, но шеф прогнал его к чертям! О радостное, о благословенное Рождество, — говорит маленький калека и хлопает маленького принца по плечу. — У меня для тебя сюрприз, Рашид. Здесь остается несколько девочек. Когда стемнеет, мы пойдем к их вилле. Я тебе кое-что покажу. Не спрашивай, что именно — сам увидишь. Это будет моим рождественским подарком. Если они кое-где не закроют занавески…

— А ты порядочный скот, — говорю я.

— И к тому же такой молодой, — говорит Ханзи. — Бывай здоров, старик. Лети не спеша.

Когда я с сумкой в руках подхожу к своей машине, то вижу Джузеппе. Он стоит рядом с «ягуаром» и сияет.

— Чао, Оливер!

— Чему ты так радуешься, Джузеппе?

Он показывает мне письмо, которое страшно захватано и измято — так часто его Джузеппе читал.

— От моей мамы, yes? Написать, премьер-министр Фанфани, он давать перед Рождество большая… аменис… амнези…

— Амнистию.

— Да. Мама писать, папа есть шанс, его отпустить. Тогда он приехать работать в Германия. Потому в Неаполь нет работа, понял? Здесь много работа. Папа зарабатывать много денег. Может ко мне приехать. Счастливое Рождество, правда, Оливер?

Я трогаюсь с места и еду во Фридхайм. По дороге обгоняю двух людей, которые медленно, занятые своим разговором, шагают по снегу. Я сразу же узнаю их. Это доктор Фрай и мадемуазель Дюваль, наша новая учительница французского, которая чувствует себя в Германии такой несчастной. Я проезжаю мимо, но не приветствую их, стараясь им не мешать. Да и вряд ли бы я смог им помешать. Так увлечены они разговором. И, лишь выехав на главную улицу, припоминаю, что мадемуазель была обута не в свои старые, затрепанные туфли, а в новые черные меховые сапожки.

Аэропорт Франкфурт. Паспортный контроль. Новые чиновники, Новые лица. И тот же театр. Книга розыска. Многозначительные взгляды. Идиотский выпендреж.

Обычные пассажиры если и обыскиваются таможней, то только по прибытии в Германию, но не при отлете. Я не обычный пассажир. Я прохожу шмон, когда приезжаю и когда уезжаю.

Спасибо тебе, папа, спасибо!

— Ваш паспорт, пожалуйста!

Пожалуйста, так пожалуйста.

— Ваше имя и фамилия?

Улыбаться. Улыбаться. Не терять терпения. Коль вынес такое сто пятьдесят раз, то вынесешь и в сто пятьдесят первый!

— Оливер Мансфельд! Но не отец, а сын.

Однако все это бессмысленно. Один чиновник листает книгу розыска, другой загораживает мне дорогу.

За ограждениями на заснеженном летном поле я вижу нашу «Бонанзу», по бокам которой мой предок намалевал этакими скромными красными полуметровыми буковками МАНСФЕЛЬД. У машины стоит старина Тедди Бенке. На нем кожаная куртка, вельветовые брюки и пилотская фуражка. Выглядит он великолепно.

Сейчас, перед Рождеством, здесь оживление, за мной длинная очередь, поэтому сегодня все делается немного быстрее обычного. Но пройти таможню мне все равно придется. Ну и ладно! Ко всему еще я встречаю старого знакомого — маленького толстяка баварца, который устраивал мне здесь шмон в сентябре. Сейчас он снова занимается мной. Я даже помню, что его фамилия — Коппенхофер.

Он страшно рад, что я помню его фамилию. Как легко можно доставить человеку радость.

Я стою в той же самой кабине, что и в сентябре, когда через маленькое окошечко впервые увидел Верену, целовавшую Энрико Саббадини. Между тем Энрико получил отставку. Между тем Верену целую я. Братцы, как бежит время…

Пока господин Коппенхофер исследует мои туалетные принадлежности и рубашки, мысли мои обращаются к Геральдине. Сегодня до обеда я позвонил в больницу и пожелал ей всего самого наилучшего. Она едва могла говорить — настолько была взволнована. Я едва мог говорить, ибо не знал, что сказать.

Ей лучше. Еще до праздников ее перевезут на квартиру, которую сняла ее мать. Там она будет продолжать лежать. Гипс пока что снимать нельзя. Но я могу ее навещать.

— Я так рада этому! И ты тоже?

— Да, Геральдина.

— Мне нельзя много говорить. Но мне хотя бы посмотреть на тебя.

— Да, Геральдина.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя. Не говори сейчас ничего, чтобы не лгать. Но ты придешь меня проведать?

— Да, Геральдина.

— Сразу после Нового года?

— Да, Геральдина.

— Квартира, которую сняла моя мать, — на Кельстеррадштрассе. Номер 37. Запиши.

— Да, Геральдина.

— Квартира принадлежит фрау Беттнер. Предварительно позвони! Ты все записал?

Она называет еще и номер телефона.

— Да, Геральдина.

И так далее в том же духе. Я мог бы вместо себя включить магнитофонную запись.

Я ей послал цветы.

Можно ли ей много говорить или нет, но после Нового года мне надо идти к ней. И сказать, что все кончено. Мне очень жаль. Честно. Но я должен это сказать. Должен, должен, должен.