Любовь зла (фрагмент)
Шрифт:
Но в центре мегаполиса, в квартале парков и правительственных зданий, ни одно строение не превышало пятидесяти этажей. Там находился и Университет Сигмен-сити, в котором работал Хэл. А жил он в одном из ближайших пали.
Хэл отстегнул ремень и стал пробираться к выходу. И только сейчас, окунувшись в толпу, от которой он отвык в заповеднике, он вдруг понял, что его так раздражало всегда, но он не смел себе в этом признаться: везде и всюду -- тесные пространства и сотни людей, спрессованные, словно кильки в банке, которые еще к тому же толкаются, пихаются и весьма сильно пахнут.
"Великий Сигмен!– - пробормотал он.-- Я должен ослепнуть, оглохнуть и онеметь! Не думать!.. Я не-на-ви-жу их!"
От этой вспышки ярости и пришедшего следом за ней чувства вины его бросило в жар. Он заглядывал в лица окружавших его: чувствуют ли они его раскаяние? Написано ли оно на его лице? Но ответа не было -- лица вокруг ничего не выражали. Да и что они могли выражать? Для них он был не более, чем один из прохожих, разве что с ним должно было обращаться повежливее из-за его профессионального ранга. Да и то не здесь, на бегущей дорожке конвейера, везущего человеческие тела к центру города. Здесь он был лишь одним из многих мешков с костями, обтянутых плотью. Одним из них, а значит -- никем.
Потрясенный этим внезапным открытием, Хэл сошел с конвейера. Ему хотелось поскорее убраться подальше от них от всех, хотя в душе и шевелилось смутное желание извиниться за свою внезапную ненависть. Но еще больше ему все же хотелось передушить их всех -- скопом и в розницу.
Пару шагов от самодвижки, и вот перед ним уже пластиковое крыльцо пали N
"Все это чепуха",-- сказал он сам себе и тут же прикусил язык. Да заметили они все! Просто они сами так же, как и он, страдают от тесноты и испытывают к нему не большую симпатию, чем он к ним. Так кто осмелится бросить в него камень? Он отличался от них лишь цветом одинаково скроенной формы и эмблемой своего ранга на груди -- стопа с двумя крылышками. Единственным различием между мужчинами и женщинами было то, что женщины носили юбки до пят и сетки на волосах. Да еще некоторые по старинке прикрывали лица вуалями: как правило, то были дамы старшего поколения и консервативная молодежь. Но последнее время мода на вуали стала отмирать, хотя общественная мораль и восхваляла этот обычай и оплакивала его уход.
Хэл мимоходом здоровался со знакомыми, не останавливаясь, впрочем, для разговора. Издалека он увидел своего начальника доктора Овельгсена и замедлил шаг на тот случай, если доктору захочется с ним поговорить -- здесь он был единственным, с кем Хэлу нельзя было допустить даже намека на непочтительность, чтобы потом сильно не пожалеть об этом.
Доктор, к счастью, был чем-то занят: он издалека помахал Хэлу рукой, крикнул: "Алоха!" -- и растворился в толпе. Профессор был консерватором и до сих пор использовал жаргон своей юности.
Ярроу вздохнул с облегчением. Он вдруг понял, что ему сейчас намного легче было бы общаться с его франкоязычными друзьями по заповеднику, чем с кем бы то ни было здесь. Может быть, завтра все будет иначе. Но сейчас...
Хэл остановился у лифта, ожидая, пока лифтер расставит пассажиров в очереди в зависимости от их ранга. Как только подошла кабинка, лифтер повернулся к Хэлу со словами: "Вы первый, абба".
– -Хвала Сигмену!– - отозвался Ярроу и шагнул внутрь, прижавшись к стенке в ожидании, пока будут впущены все остальные. Лифтер был мастером своего дела: он работал здесь долгие годы и знал многих в лицо. Он был просто обязан быть в курсе всех повышений и понижений в должности, иначе при малейшем нарушении этикета на него бы подали рапорт. Так что то, что он продержался здесь так долго, свидетельствовало: он хорошо знает свою работу.
В кабине спрессовалось уже около сорока человек, лифтер постучал кастаньетами, дверь закрылась и лифт рванут вверх с такой скоростью, что у многих подогнулись колени. На тринадцатом этаже он остановился. Двери открылись, но никто не вышел и не вошел; сработал оптический механизм, и лифт снова устремился вверх.
Первые несколько остановок почти никто не выходил, потом как-то сразу стало свободнее -- вышла почти половина. Хэл наконец выдохнул: до сих пор здесь было тесно, как на улице или на нижнем этаже. Только здесь все молчали, словно десятки набитых в лифт людей ожидали гласа с небес или хотя бы с потолка кабинки. Наконец двери открылись на этаже Хэла.
Коридоры здесь были не шире пятнадцати футов, но считалось, что этого более чем достаточно. Хэл тихо радовался тому, что никого не встретил: стоило ему поболтать с соседями хотя бы пять минут, его бы тут же занесли в списки неблагонадежных. Любой разговор подразумевал недомолвки, а недомолвки подразумевали неприятности, прямым следствием которых были объяснения с блок-иоахом*. А дальше... только Предтеча знает, к чему это могло привести.
*Иоах -- исполняющий обязанности ангела-хранителя
Он прошел сто метров и остановился у дверей в свою пака, охваченный внезапной робостью. Сердце заколотилось, а руки задрожали. Ему захотелось развернуться и бежать назад к лифту.
Но он удержал себя усилием воли на месте, убеждая себя в том, что его поведение многосложно, что он не имеет права испытывать подобных чувств, вернувшись домой после долгой командировки. Тем более -- он напомнил себе -- Мэри вернется домой не раньше, чем минут через пятнадцать.
Он толкнул дверь (конечно же, на профессиональном этаже не было дверных замков) и вошел. Стены замерцали и, набрав полную мощность, обрушили на него радостный гвалт ведущих -- это включилась трехмерка. Хэл подпрыгнул от неожиданности и со словами: "Великий Сигмен!" рванулся вперед и вырубил звук. Он догадывался, что это штучки Мэри. И хотя он много раз предупреждал ее, что это его нервирует, она назло ему продолжала ставить трехмерку на автоматическое включение.
Хэл решил, что на сей раз он ей ничего не скажет. Может, если она увидит, что он больше на это не реагирует, то перестанет включать эту тарахтелку.
Хотя, с другой стороны, она может задуматься о его внезапной перемене. И начать его расспрашивать до тех пор, пока он, окончательно потеряв голову, не наорет на нее. И тогда, чтобы закрепить победу в этом раунде, она вместо того, чтобы криком ответить на крик, продолжит атаку ледяным молчанием и страдальческими взглядами, чем окончательно выведет его из себя.
А затем она конечно же, будет должна, "как бы это ни было для нее тяжело", исполнить свой скорбный долго и в конце месяца изложить все это в мельчайших деталях иоаху. Что добавит еще один (а может, и не один) черный крестик в его Моральном Рейтинге, и ему снова придется лезть вон из кожи, чтобы его поднять. А он уже и так безумно устал вечно карабкаться за Рейтингом, к тому же, это отнимало у него время и энергию, нужные для его (отважится ли он признаться в этом даже себе?) особых планов.