Чтение онлайн

– Какие цветы вам нужны? – Я услышала, как Пикассо обратился к Дягилеву, остановив кисть посередине мазка. – У розы слишком много лепестков, она слишком изощренная. Ее нельзя видоизменить с такой же легкостью, как маргаритку. И потом, детская маргаритка и маргаритка в руке женщины, которая готова совершить измену, – это два разных цветка.

Женщина рядом с ним рассмеялась.

– Лагю, – услышала я шепот одного из работников у меня за спиной.

Значит, это была любовница Пикассо – до того, как он встретил Ольгу и женился на ней. Некоторые злые языки называли Ольгу «возмездием» и даже «подстилкой», поскольку Лагю отвергла его предложение и вышла замуж за врача, а не художника, и Пабло перебрался в постель Ольги, дабы облегчить свое уязвленное самолюбие.

Пабло отказывался смотреть на нее. Вместо этого он оглянулся на меня через плечо. Я сняла вязаную кофту и набросила ее на спинку стула; это движение привлекло его внимание.

Я застыла, впервые встретившись с ним взглядом. Он не улыбнулся, но в выражении его лица появилась легкая теплота, а в глазах читался вопрос – тот самый старинный вопрос, который я игнорировала со стороны всех остальных мужчин с тех пор, как влюбилась в Джеральда на пляже Лонг-Айленда.

– Цветок, готовый стать ножом или розой, – ответил Дягилев и быстро отошел в сторону, выкрикивая распоряжения для плотников.

У него была седая прядь в темных волосах и мужицкие усы. Танцоры и работники преклонялись перед ним, но только не Пикассо. Пабло крикнул что-то в ответ по-испански, не отрывая глаз от меня.

Когда он наконец отвернулся, я перевела дух, как после пробежки.

Для Пикассо художественное сотрудничество с Дягилевым было не высокой честью, а обычной работой. Он уже пользовался широкой известностью во Франции, но работа для великого постановщика гарантировала, что даже парижане, которые почти не интересовались живописью, узнают имя Пикассо благодаря сценическим декорациям для балета.

Джеральд, стоявший рядом со мной, оторвался от своей росписи и задумчиво произнес:

– Нож или роза…

Я видела, как работает его воображение в попытке представить, что округлые лепестки цветка превращаются в лезвия кинжалов.

– Нож, – сказала темноглазая женщина. – Розы – это скукота.

– Уходи, Ирен, – отмахнулся Пикассо.

Она рассмеялась и плавно отошла в сторону; ее шелковое платье, расшитое бусинами, мелодично позвякивало на каждом шагу.

– Дьявольская женщина, – пробормотал Пикассо, хотя я не сомневалась в его намерении, чтобы это замечание было услышано. – Кто вы? – обратился он ко мне.

Я шагнула вперед и протянула руку.

– Сара… Сара Мерфи.

– Американка, – сказал он с дразнящими нотками в голосе. – Мне нравятся американцы, хотя они не спешат покупать мои работы. Ничего, научатся! Вы понимаете?

Он быстро говорил по-французски – как человек, свободно владеющий языком, но я не отставала от него.

– Да, понимаю, и мои соотечественники быстро учатся. Это мой муж Джеральд.

Пикассо повернулся к Джеральду, и они обменялись рукопожатием. Я видела, как мой высокий светловолосый муж слегка наклонился к Пикассо, который был ниже его. Внешне они были совершенно разными, но каждый по-своему красив и полон жизни.

– Мы будем друзьями, – сказал Пикассо Джеральду.

– Чрезвычайно рад, – ответил польщенный Джеральд.

– За работу! – Дягилев нетерпеливо хлопнул в ладоши.

В мастерской кипела бурная деятельность: люди переставляли лестницы, поправляли кулисы; в воздухе витал запах краски и скипидара; шум от криков, пил и молотков делал продолжение разговора невозможным.

Позднее в тот день Пикассо подошел и встал у меня за спиной, пока я рисовала зеленую траву на одной из кулис. Он наблюдал, безмолвный и бесстрастный. Потом он взял мою руку в свою, окунул кончик кисти в черную краску и, не отпуская моей руки, провел единственный черный штрих посреди этой зелени. Один мазок оживил целое поле.

– У вас слишком крепкая хватка. Нужно вот так, – сказал он и поочередно отогнул мои пальцы от рукояти, расположив их в новом порядке. После этой поправки он продолжал держать меня за руку.

Его ладонь была теплой, легкой и сухой. Мне следовало отстраниться, но я этого не сделала. Я продолжала ждать. Но чего? В его прикосновении было электричество и приглашение такого рода… Я не реагировала на такие с тех пор, как влюбилась в Джеральда.

– Не тычок, а течение, – сказал Пикассо и наклонился еще ближе. – Подумайте о цветах, колышущихся на ветру. Посмотрите в следующий раз, когда окажетесь посреди поля. Может показаться, что вы видите прямые линии: траву, древесные стволы, стебли. Но если смотреть внимательно, то нет никаких прямых линий.

Джеральд поглядел на нас. Он рисовал облака, и его лицо было испещрено созвездиями белых точек.

Видел ли он, как долго моя рука оставалась в руке Пикассо? В теле Джеральда не было ни одной ревнивой жилки, и это иногда приводило меня в ужас.

В том году Пикассо исполнилось сорок, и он находился в центре притяжения парижского художественного мира. Ходили слухи, что у него есть привычка подходить к хорошеньким незнакомкам и предлагать им позировать для него. Под этим он всегда подразумевал «в обнаженном виде». Предполагалось, что любая, кто позировал для него, также посещала его постель. Ольга, жена Пабло, явно была не самой счастливой женщиной.

Пабло не сказал мне и слова до или после этого единственного штриха моей кистью. Но в ту ночь мне приснилась черная линия, которая сначала превратилась в розу, а потом в нож.

Мы с Джеральдом провели неделю за рисованием в студии Дягилева и его помощников. Пикассо часто заезжал туда и приветственно махал нам, а потом сосредоточивался на своей работе. Я больше не разговаривала с Пабло, но он и Джеральд иногда сидели вместе на краю подмостков и тихо беседовали. Я не возражала, что меня не посвящают в эти беседы. Совсем не возражала.

Премьера балета имела огромный успех. На следующий день его восхваляли в газетах парижские художники, артисты и интеллектуалы под дружные жалобы буржуазии, что всегда было хорошим предзнаменованием. Этот успех был омрачен единственным инцидентом – появлением растрепанного худого мужчины с плакатом «Еда, а не опера». Он стоял перед входом в театр, обливая входящих презрением, пока двое жандармов не увели его прочь.

– А вы можете устроить вечеринку! – крикнул нам Дягилев, когда ликующие зрители вынесли маэстро на улицу вечером после премьеры. Он не видел ни протестующего, ни полицейских, грубо утащивших беднягу в участок.

У нас с Джеральдом уже сложилась репутация организаторов лучших вечеринок в богемных кругах Парижа. Артисты нуждались в разрядке после напряжения. Им требовались еда, разговоры и коктейли. Война закончилась, но воспоминания о страхе, тяготах и смерти друзей никуда не делись, поэтому вечеринки помогали нам возвращать то ощущение нормальной жизни, которое питает любое творчество. Я гордилась своей репутацией – тем, как люди получают удовольствие, располагаясь на матрасах вместо роскошных диванов и свободно беседуя обо всем – от рецептов мясного рагу с бобами до греческих философов. Мне нравилось, как они клали ноги на коробки вместо столов и оставляли яблочные огрызки в пепельницах. Я обустроила жизнь, которая разительно отличалась от стесненных и напыщенных дней моего девичества на Лонг-Айленде.