Чтение онлайн

Пушкин искренне вставал на защиту императора, всегда оставаясь в числе очень и очень немногих его соратников.

Попытка оклеветать Пушкина и посеять раздор между поэтом и государем сорвалась. Ну а поскольку принцип «клевещи, клевещи – что-нибудь да останется», оказался не действенным, «велико»-светская чернь, сплетавшаяся подобно червям в салоне мадам Нессельроде, «австрийского министра Русских иностранных дел», замыслила физическое устранение поэта. Чернь пугало то, что Пушкин все в большей степени становился трибуном «Православия, Самодержавия и Народности».

В.Ф. Иванов писал: «Вдохновители гнусной кампании против Пушкина были граф и графиня Нессельроде, которые были связаны с главным палачом поэта Бенкендорфом. Граф Карл Нессельроде, ближайший и интимнейший друг Геккерна, как известно, гомосексуалиста, был немцем, ненавистником Русских, человеком ограниченного ума, но ловким интриганом, которого в России называли “австрийским министром Русских иностранных дел”… Графиня Нессельроде играла виднейшую роль в свете и при дворе. Она была представительницей космополитического, алигархического ареопага, который свои заседания имел в Сен-Жерменском предместье Парижа, в салоне княгини Миттерних в Вене и графини Нессельроде в Доме Министерства иностранных дел в Петербурге. Она ненавидела Пушкина, и он платил ей тем же. Пушкин не пропускал случая клеймить эпиграмматическими выходками и анекдотами свою надменную антагонистку, едва умевшую говорить по-русски. Женщина эта (скорее, подобие женщины) паче всего не могла простить Пушкину его эпиграммы на отца, графа Гурьева, масона, бывшего министра финансов в царствование Императора Александра Первого, зарекомендовавшего себя корыстолюбием и служебными преступлениями:

Графиня Нессельроде подталкивала Геккерна, злобно шипела, сплетничала и подогревала скандал. Из салона Нессельроде, чтобы очернить и тем скорее погубить поэта, шла гнуснейшая клевета о жестоком обращении Пушкина с женой, рассказывали о том, как он бьет Наталию Николаевну (преждевременные роды жены поэта объяснялись ими же тем, что Пушкин бил ее ногами по животу). Она же распускала слухи, что Пушкин тратит большие средства на светские удовольствия и балы, а в это время родные поэта бедствуют и обращаются за помощью, что будто бы у Пушкина связь с сестрой Наталии Николаевны – Александриной, а у Наталии Николаевны – с царем и Дантесом и так далее».

Крупнейший русский исследователь масонства Василий Федорович Иванов в книге «Русская интеллигенция и масонство. От Петра Первого до наших дней», разоблачая шайку убийц Пушкина, писал: «Связанные общими вкусами, общими эротическими забавами, связанные “нежными узами” взаимной мужской влюбленности, молодые люди – все “высокой” аристократической марки – под руководством старого развратного канальи Геккерна легко и безпечно составили злобный умысел на честь и жизнь Пушкина. Выше этого кружка “астов” находились подстрекатели, интеллектуальные убийцы – “надменные потомки известной подлостью прославленных отцов” – вроде Нессельроде, Строгановых, Белосельских-Белозерских».

Пушкин боролся с ними один на один.

В убийцы избрали «залетного киллера». Все же, видимо, враги Пушкина побаивались гнева императора, который, как все знали, любил поэта. Дантес появился в России, в Петербурге, осенью 1833 года. Это был, по определению Бориса Башилова, «гомосексуалист и светский вертопрах-француз».

Н. Скатов, сравнивая Пушкина и Дантеса, четко провел грань между ними: «С одной стороны, русский аристократ, за плечами которого шестисотлетнее дворянство, с другой – довольно худородный выскочка, барон второго дня».

Баронство было пожаловано отцу Дантеса Наполеоном за кровавые и воровские дела, в угоду диктатору, во времена революции.

«Дантес, – указывал Скатов, – делает карьеру при последнем ничтожном императоре Франции “маленьком племянничке великого дяди”. В России Дантес “приглянулся” гомосексуалисту барону Геккерну, который, как говорилось официально, усыновил Дантеса (при живом отце), наградив его вторым баронством, но, как знали все на деле, это было второе “замужество”: любовные привычки посланника не были секретом».

Разработали и план – Дантесу, которого женщины, судя по его ориентации, особенно не волновали, поручили разыграть влюбленность в жену Пушкина.

В последние годы много пишут о невиновности Натальи Николаевны, которой, однако же, Марина Цветаева дала уничтожающую характеристику.

Не будем повторять сплетни и перечислять рассказы о встречах Натальи Николаевны с Дантесом, которые порой устраивала ее родная сестра Екатерина, сожительствовавшая с ним до брака. Дело даже не в спорах о том, было или не было близости между Дантесом и женой Пушкина. Скорее всего, даже наверняка, ее и не было. Дело в соотносительном уровне самого Пушкина, русского гения, и семьи его жены.

Короткая, но очень емкая и уничтожающая характеристика дана этой пошловатой интеллигентской семейке Александрой Осиповной Смирновой-Россет: «Натали неохотно читала все, что он (Пушкин) пишет, семья ее так мало способна ценить Пушкина, что несколько более довольна с тех пор, как Государь сделал его историографом Империи и в особенности камер-юнкером.

Они воображают, что это дало ему положение. Этот взгляд на вещи заставляет Искру (так Александра Осиповна называла Пушкина. – Н.Ш.) скрежетать зубами и в то же время забавляет его. Ему говорили в семье жены: “Наконец-то вы, как все! У вас есть официальное положение, впоследствии вы будете камергером, так как Государь к вам благоволит”».

Секрет успеха врагов Пушкина заключался в том, что они смогли опереться на подобную им серость в окружении Пушкина. Именно серость – иначе не назовешь.

Не нам судить Наталию Николаевну, супругу Пушкина. И все же… Как она могла – нет, речь не об измене, измена не доказана – как она могла вообще не только разговаривать, а просто смотреть в сторону полного ничтожества Дантеса. Вот когда вспоминаются слова Льва Толстого: «Многие русские писатели чувствовали бы себя лучше, если бы у них были такие жены, как у Достоевского». О, если бы женщина, подобная Анне Григорьевне Сниткиной, была рядом с Пушкиным… Но об этом многим, очень многим писателям приходилось, да, наверное, приходится ныне только мечтать.

Император, которого десятилетиями клеймили в нашей литературе, на самом деле был неизмеримо, несопоставимо выше всех, кто окружал Пушкина. Именно Николай Павлович по достоинству оценил Русского гения, сумел возвести на высоту необыкновенную, но вовсе не по чинам. Государь более других понимал, что не существует такого чина, который бы соответствовал величию национального Русского поэта.

А семья жены радовалась не блистательным произведениям Пушкина, а придворному чину – чину, который мог получить и стяжатель, и обманщик, и любой червяк из великосветской черни.

Все эти «велико»-светские черви остались в истории лишь едва различимыми темными пятнами, плесенью, разъедающей светлое полотно картины великого прошлого России. Геккерны, Нессельроды, Дантесы и прочая нечисть вспоминаются с презрением, а многие их партнеры по «взаимной мужской влюбленности» и вовсе стерты из памяти человечества, как ненужный мусор.

Пушкин к чинам своим относился с иронией. Правда, званием историографа Империи дорожил. Жена поэта открыла дорогу врагам Пушкина к его убийству вовсе не изменой, которой, как мы уже говорили, скорее всего не было. Она облегчила им задачу тем, что сама не сумела оценить Пушкина по достоинству. Она поступила предательски, позволив приближаться к ней, говорить с ней ничтожеству по имени Дантес Геккерн. Даже самым безобидным общением она роняла честь жены русского гения и бросала на него тень.