Чтение онлайн

Новое зло, Миронид, беда от любви! Никогда я даже не слышал о такой страсти. Архител Фалерский влюблен в Телесиппу, она же, с трудом дав себя уговорить, такими странными условиями его ограничила: «Трогай,— говорит,— мои груди, целуй как угодно и обнимай через одежду, но большего не добивайся и не ожидай: иначе сам себе сделаешь хуже и лишишься того, что я тебе раньше позволяла». «Пусть будет так! Согласен,— сказал в своем безвыходном положении Архител,— если тебе угодно, Телесиппа, то и мне не противно. Я,— продолжал он,— буду благодарен Тихе, лишь бы слушать твои речи и удостоиться смотреть на тебя. Но если ты, любимая, не имеешь ничего против, я бы хотел узнать, почему ты решительно отказываешься соединиться со мной в любви». «Потому,— сказала она,— что эти радости вожделенны, привлекательны и страстно желанны, пока их ждешь; стоит их вкусить, как они в пренебрежении; некогда манившее становится сразу ненужным и с безразличием отвергается. Ведь желания у юношей переменчивы и часто противоречивы». Такую бедный любовник терпит женщину, настолько этот Архител несчастен! Он принужден обходиться с любимой, как евнух, бессильно облизывающийся на наслаждение, но злосчастный добивается даже меньшего, чем влюбленные евнухи.

Гликера любила Харисия и любит его до сих пор. Сильно страдая от его заносчивости (ты ведь знаешь нрав этого юноши), она рада была возненавидеть его. Причина такого желания верной — любовь непомерная. И вот Гликера берет в советчицы Дориду; это ее любимая служанка, которая занимается устройством ее любовных дел. Когда план действий был составлен, Дорида, словно за каким-то делом, отлучилась из дому. Харисий, увидев ее на улице, сказал: «Здравствуй, дорогая». А она в ответ: «С чего бы мне здравствовать?» Юноша встревожился: «Что, Дорида, во имя богов, стряслось?» Служанка, конечно, притворно залилась слезами и говорит: «Гликера без ума влюбилась в этого ужасного Полемона, а тебя, как тебе ни покажется странным, лютой ненавистью ненавидит». «Правду ли ты говоришь?» — опять спросил испуганный юноша, беспрестанно меняясь в лице. «Чистейшую,— отвечает Дорида,— правду. Она даже крепко прибила меня за одно упоминание твоего имени». Тут обнаружилось, что Харисий до тех пор скорее был влюблен, чем любил. Ведь многие из-за ревности начинают страстно жаждать того, чем пренебрегали, когда оно принадлежало им. И вот, забыв всю свою надменность, юноша, совсем убитый, говорит искательно и печально (гордость, если на нее не обращать внимания, быстро пропадает), горько плачет, отвернувшись, и пытается стряхнуть текущие по щекам слезы. «Чем я невольно,— говорит он,— огорчил мою Гликеру? Ведь никогда по злой воле не стал бы я обижать ее. Клянусь Эротами, в твоем присутствии, Дорида, мне бы хотелось поговорить с Гликерой, чтобы узнать, не провинился ли я часом перед ней, и, если это так, загладить свою вину. Нет, я был неправ, признаюсь и не спорю! Неужели она не примет меня, даже если я приду просить прощения?» Дорида нерешительно кивнула головой, отводя глаза то в одну, то в другую сторону, а юноша в отчаянии спросил: «Даже если с мольбой припаду к ее коленям?» «Может быть, милый. Ничто, мне кажется, не препятствует узнать у любимой, как она отнесется к примирению с тобой». Тогда Харисий радостно побежал к дому своей подруги — красивый, трижды желанный, чтобы умолить ее, а очутившись там, сразу же припал к ней. А Гликера сначала любовалась шеей Харисия, затем нежно приподняла его лицо, заставила юношу подняться, незаметно поцеловала свою руку, которой касалась Харисия, и, не раздумывая, с ним примирилась. Теперь ведь владевшая ею страстная любовь не позволяла ей больше притворно отталкивать возлюбленного. А служанка, едва приметно улыбаясь, делала Гликере знаки, говорившие: «только я сумела повергнуть этого гордеца к твоим ногам».

Одновременно, друг, я стал жертвой двух напастей. Если с первой мне удается кое-как справиться, вторая одолевает меня, и я терплю двойную муку: одна ужасна, а другая не лучше. Меня разорили ненасытная гетера и игральные кости, неблагоприятно выпадающие для меня и тем счастливее для моих противников. Но этого мало — когда я бросаю бабки или кости со своими соперниками в любви, мои мысли приходят в замешательство, так как любовь моя неистовствует. Поэтому я постоянно сбиваюсь и проигрываю даже худшим игрокам. Часто из-за своего желания я где-то витаю, так что, когда ход принадлежит мне, я двигаю по доске не свои, а чужие камешки. А придя потом к любимой, терплю там второе поражение, еще худшее, чем первое. Ведь мои счастливые соперники, так как они у меня много выиграли, одаривают мою желанную более щедро — из-за этих подарков она предпочитает их мне; воюя со мной на мои деньги, они сдвигают мои камешки в любовной игре. Таким образом, каждое из обоих зол становится еще невыносимее из-за другого.

Недавно вечером ко мне явилось целое посольство от моих поклонников; сначала пришедшие молчали, и каждый подталкивал соседа, чтобы он сказал мне то, что они сообща придумали; наконец, самый храбрый из них под видом доброго совета, а на самом деле из ревности к тебе, стал выговаривать мне так: «Красотой ты превосходишь всех своих подруг по сцене, но денег у тебя меньше, чем у них. И хотя можешь иметь от нас, кого презираешь, выгоду, одному Лисию, юноше даже и не привлекательному, ты даром отдаешь свою молодость. Можно было бы переносить, если б стольких затмил один, редкий красавец, и всякий, конечно, простил бы тебе, когда бы выдающуюся красоту ты предпочла деньгам. Однако беспрестанно хваля его нам, ты прожужжала нам уши своим Лисием, так что, еще только пробуждаясь ото сна, мы, кажется, слышим его имя. Это не любовь у тебя, нет, скорее, я думаю, какое-то страшное безумие. Мы просим лишь об одном — скажи прямо, предпочитаешь ли ты его всем прочим: мы не будем препятствовать тому, кого ты любишь». Так они пели мне чуть ли не до петухов, и, если б я хотела рассказать тебе все по порядку, я думаю, солнце успело бы зайти, пока мне удалось бы кончить. Почти все, что они говорили, входило у меня в одно ухо и выходило в другое. Ответила я им так: «Лисия поставил выше вас сам Эрот, который ни ночью, ни днем не перестает жечь мое сердце». Послушай дальше, сладчайший: когда они, разозлившись, стали кричать: «Кто может любить такого урода, такого противного, такого неотесанного?» я ответила, многозначительно взглянув на них и поведя плечами: «Кто? Я! А теперь прощайте! — добавила я и встала,— извините влюбленную: мне ведь не мила выгода, а мило то, чего я желаю, желаю же я Лисия», А ты, мой дорогой повелитель, скорей, скорей. Быстрота ведь отрадная вещь. Приходи не мешкая, неся с собой только один поцелуй, а я возьму тебя за уши и поцелую трижды. Такого красавца... [37] Клянусь Афродитой, которой только что принесла жертву, я буду знать, что богиня милостиво ее приняла, если она пошлет тебя ко мне. Приходи уже, душа моя Лисий, скорее: ведь и так, пока я это пишу, ты теряешь время. В сравнении с тобой все они — сатиры [38] , не люди, и я их ни во что не ставлю.

Вчера, когда Памфил пригласил меня на попойку, я послала за своей сестрой Телксиноей, нечаянно сама себе доставив, как потом оказалось, большую неприятность. Начать с того, что она явилась, украсившись как только могла; щеки у нее сияли от притираний, волосы были, конечно, тщательно заплетены и убраны перед зеркалом, на шею для красоты надеты дорогие цепочки; много было и других безделушек на груди и на руках. Телксиноя не забыла украсить и голову. Вдобавок — тарентийская одежда [39] , сквозь которую явственно просвечивала ее юная красота. Она то и дело оглядывала свои ноги и нередко проверяла при этом, не смотрит ли кто на нее. Телксиноя садится между мной и Памфилом, чтобы разделить нас, своими заигрываниями приковывает глаза юноши и меняется с ним винными чашами. Ему все это нравилось: ведь он — юноша и влюбчив, а вдобавок изрядно был подогрет выпитым. Они, словно губами, целовали друг друга, когда пили из чаши поцелуи, и вино, хранившее прикосновение их губ, доходило у обоих до самого сердца. Памфил надкусил яблоко и метко бросил в складки ее одежды на груди, а она поцеловала это яблоко и спрятала между грудей под повязку, которой они были стянуты. Меня это терзало. Как нее могло быть иначе, когда соперницей оказалась моя сестра, которая выросла у меня на руках?! Вот какую я получила награду! Так хорошо она отблагодарила меня теперь за всю мою любовь! Однако всякий раз я вразумляла ее: «Разве это не во вред твоей сестре, Телксиноя? Нельзя, Телксиноя!» Но что там много говорить?! Эта злобная завистница ушла, бессовестно отбив у меня юношу. Как видишь, Телксиноя поступает со мной постыдно. Я призываю в свидетели Афродиту и тебя, Петала, нашу общую с ней подругу, что зачинщица во всем — она. Теперь пусть и Телксиноя почувствует мою злость. Я найду себе кого-нибудь не хуже и обойдусь с ней, как лисица с лисицей (это решено!), или железо пусть крушит железо! Не задумаюсь отбить у этой ненасытной за одного Памфила троих.

Давно молва расписала мне твою привлекательность: ведь все о ней говорят, но впервые она воочию предстала предо мной. И тем больше я восхищен твоей красотой, чем глаза сравнительно со словом дают лучшее представление о предмете. Кто не был пленен твоим танцем? Кто, взглянув, не влюблялся? Полимния и Афродита — у богов, но обеих их ты представляешь нам на сцене, насколько это вообще достижимо, так как они украсили тебя этим даром [40] . Назвать тебя ритором, сказать, что ты живописец? Ведь ты рисуешь события, воплощаешь в движении какие угодно речи; ты — красноречивое отображение всей природы. Но вместо красок и слов ты пользуешься выразительностью своих рук и разнообразными телодвижениями; словно какой-нибудь фаросский Протей [41] , всякий раз, кажется, принимаешь новый образ под звуки сопровождающей танец песни. Слушатели в восхищении встают со своих мест, стройно кричат в знак одобрения, размахивают руками и одеждами потрясают. А после представления садятся где-нибудь, и один объясняет другому шаг за шагом движения твоего бессловесного красноречия, и каждый зритель в своем восторге превращается в пантомима. Ты искусно подражаешь только знаменитому Карамаллу [42] и потому несравненно изображаешь все. Даже вполне серьезному человеку позволительно вкушать от даруемых тобой радостей — ведь забава подчас отдых от серьезного. Как государственному гонцу мне на быстром коне приходилось побывать во множестве городов, в том числе я посетил и старый, и новый Рим [43] , но такой красавицы ни там, ни здесь не встречал. Счастливы поэтому те, кому судьба даровала Панарету, намного превосходящую всех искусством и красотой!

Однажды вечером какой-то молодой человек долго прогуливался перед глазами понравившейся ему женщины. Другая остановилась подле нее и, толкнув ее локтем, сказала: «Клянусь Афродитой, милая, этот юноша ради тебя ходит здесь и распевает свои песни; он очень хорош собой. Смотри, с каким вкусом окаймлен его легкий плащик, как пестр вытканный на нем узор, как прекрасно юноша поет! Мне кажется, он очень следит и за своими красивыми волосами. Любви ведь свойственно — и это одна из ее прекрасных сторон — заставлять влюбленных тщательно заниматься своей наружностью, даже если до тех пор они совсем пренебрегали этим». «Эротами клянусь,— ответила та, - мне до него при всей его красоте нет дела: он спесив и считает, что один достоин любви и непременно должен нравиться. Пожалуй, он сам назвал себя Филоном [44] , так как воображает, что удивительно мил, смотрит на всех свысока и до крайности заносчив. Я терпеть не могу влюбленного, уверенного, что он превосходит красотой свою любимую, и думающего, будто дарует красоту в обмен на красоту, причем величайшую на малую. Посмотри, какую шутку я сыграю с этим гордецом, и насладись как следует тем, что я сейчас буду говорить: „Меня желает какой-то человек, обезумевший от любви, но я не удостаиваю его даже кивка; он напрасно без устали шагает по моему переулку и без всякого толка поет: для моих ушей тщетно и еще более неискусно, чем либитрии [45] . А ему нисколько не стыдно досаждать мне. Клянусь обеими богинями, вместо него я, в конце концов, прячу лицо". Так она говорила и еще многое в таком же роде, разыгрывая неприступную гордость и при этом подбирая платье, чтобы молодой человек увидел ее стройные голени и маленькие изящные ноги. Обнажала она и другие части тела, насколько это было допустимо, одним словом, всячески разжигала молодого человека. Он же, разобрав ее слова (женщина шептала так громко, что юноша должен был все слышать), отвечает: «Говори, что угодно и сколько угодно. Ты ведь смеешься не надо мной, красавица, а над Эротом. Можно надеяться, что этот стрелок так жестоко тебя ранит, что, валяясь у меня в ногах, ты будешь молить об облегчении своего страдания». А насмешница, глядя искоса и, как делают женщины, ударяя пальцами правой руки по ладони левой, презрительно отвечала: «Это я-то! Ах ты, несчастный! Что б мне, во имя Харит, не дожить до этого! Напрасно обольщаешься: думаешь, что красив, и поэтому веришь, что дождешься, когда Эрот отомстит за тебя. Продолжай же бесполезно петь и не спать по ночам, волнами страсти бросаемый туда, где, как говорится, ветер не дает ни пути, ни стоянки. Ты не получишь ничего, чем я владею, ни моих грудей, ни моих объятий, ни моих поцелуев, но не избавишься, я думаю, от желания».

Что это у Кохлиды за манера обходиться со мной? Что у нее на уме, когда она от одного сейчас же переходит к другому? Я, клянусь богами, просто погибаю от всего этого. Невозможно больше ломать голову, невозможно мучиться, придумывая разгадку. Все равно мне ничего не понять, словно на белом камне натянут белый плотничий шнурок [46] . Кто может достигнуть цели, если она непрестанно движется? Одним словом, клянусь богами, я не знаю, что делать. Недаром ее имя Кохлида [47] . Ты сам влюблен в нее, вот и объясни мне, почему она так непостоянна. А если и ты не знаешь, как сладить с этой варваркой, попробуй, дорогой друг, спросить... То она ведет себя, точно влюблена, и разжигает во мне страсть, так что я полон лучших надежд, то — Кохлида меняется почище котурн [48] — надменно отталкивает того, кого только что жаждала, и снова лишает меня всякой надежды, внезапным своим непостоянством уподобляя мою душу покрову Пенелопы [49] . Что делать? Что со мной будет? Какие невыносимые муки! Какой чудовищный нрав! До чего же эта вконец избалованная женщина портит свое редкое обаяние! Вразумлять ее или молить — все равно что петь глухому песни. То-то она гонит меня прочь, как я ни противлюсь, сколько ни люблю ее, хотя меня не легко прогнать. Поэтому, Тимократ, я уже не разделяю с тобой этой твоей страсти: ведь быть мужчиной — значит отчетливо видеть все возможности и не обременять себя ненужными печалями. Все же остальное, что связывает нас узами дружбы, пусть не омрачит зависть! Пусть Кохлида самой переменчивостью своего нрава приносит тебе радость и пусть ты будешь с нею много удачливее меня.

Это письмо заключает просьбу за Харидема. О, милая Пейто [50] , будь мне помощницей, дай этим словам, которые я сейчас пишу, удачное свершение! Пусть будут они, как говорят, моей молитвой! Так вот — этот юноша тебя любит, Калика, и горит от зажженного тобою сладчайшего огня; он долго не протянет: жизнь его висит на волоске — он превратился в тень — если ты откажешь ему в спасении, которое в твоей власти. Аполлон, отвратитель зла [51] , пусть твою красоту, женщина, никто не попрекнет убийством, пусть толпа Эринний [52] не накинется на твои прелести! Ты на Харидема в обиде — я знаю. Действительно, он виноват. Но совершил промах по молодости лет и уже достаточно наказан — пусть смерть не будет возмездием за его провинность. Обдумай все, ради богов, и подражай, насколько это возможно для женщины, своей Афродите [53] . Она властвует над огнем, повелевает колчаном, но и Хариты сопровождают богиню. А ты, стоит на тебя взглянуть, зажигаешь, стоит заговорить — ранишь. Скорее уврачуй Харитами страдающего. Ты несешь огонь, но имеешь и воду. Затуши же сама не медля разожженное тобою пламя. Так я говорю, умоляя. А то, в чем хочу тебя наставить, остается сказать. Я верю, чрезвычайно приятно заставить юношей немного волноваться: это не дает им пресытиться любовными наслаждениями и показывает, что гетеры тоже испытывают любовь. Но если это делать без нужды, влюбленные начинают тяготиться. Один приходит в раздражение, второй посматривает на другую. Быстр Эрот — то он приходит, то улетает. Исполненный надежды, он летит на крыльях; лишившись надежды, обычно теряет перья. Поэтому уловка гетер в том, чтобы, постоянно откладывая наслаждение, надеждой на него удерживать юношей в своей власти. Многие из них уже подбирались к Харидему, всячески склоняя его к любви, и более предприимчивая обязательно умудрилась бы залучить, не зарекись юноша после тебя делить любовь с другой. Так вот, обходись с теми, кто лишь представляется влюбленным, как подобает гетере, а с теми, кто действительно любит, более сердечно. Слушайся меня, соблюдай меру. Смотри, как бы, по пословице, мы не порвали веревку, слишком туго натягивая ее, и как бы гордость не перешла у тебя ненароком в надменность. Знаешь, как Эрот ополчается на гордецов? Кроме того, ты, красавица, торгуешь плодами, и они слаще тех, которые растут на деревьях. Поэтому тебе, вероятно, известно, что долго хранить плоды не годится. Давай своим покупателям вовремя собирать их в твоем саду. Скоро ведь ты станешь старым деревом, а ценители телесной красоты любят не дольше, чем длится ее расцвет, который тешит им взор. Скажу иначе, чтобы ты лучше поняла, и не устану поучать тебя разными примерами. Женщина — как луг; что для луга цветы, то для женщины красота. Пока весна — на лугу трава и яркие цветы, кончается весенняя пора, отцветают цветы, и луг старится. Опять-таки, когда уходит молодость женщины и исчезает красота, какие остаются радости?! Ведь Эрот обычно сторонится безобразного и увядшего тела. Где цветение и благоухание, там селится и живет Эрот. Но зачем я так много говорю, зачем учу дельфина плавать? Смягчи же, красивейшая из женщин, свою душу, пусть душа будет еще прекраснее, чем твое тело, чтобы люди о тебе говорили «как она красива и как добра!» А роза, даже если никто ею не наслаждается, вянет. Ты кивнула в знак согласия, дорогая? Конечно же, кивнула: я знаю, как ты переменчива и как сговорчива. Поэтому я спешу к тебе и приведу юношу, который через меня возвещает тебе звенящую металлом весть. Жезл ведь у направляющегося к гетерам вестника должен быть вавилонского золота [54] . Прости ему прошлое, будь благодарна за настоящее и ласково обходись с твоим Харидемом впредь.

В храме, где мы молим богов, чтобы они избавили нас от страданий, со мной случилась великая беда. Когда с воздетыми вверх руками я шептал про себя слова молитвы, сам не знаю как, Эрот внезапно ранил меня. Я повернулся и, увидев тебя, сразу был сражен твоей красотой: взглянув, уже не мог отвести глаза. А ты заметила, что я смотрю на тебя, и, как это делают свободные женщины, немного прикрыла лицо, отвернувшись в другую сторону, и приложила к нему руку, сквозь пальцы которой чуть-чуть виднелась щека. Хочешь, чтобы я был тебе рабом? Я охотно отдам свою свободу. Кто иной может быть другом Питиады, как не Зевс, обернувшийся ради тебя быком, золотом или лебедем [55] ? О если б, кроме красоты, я мог хвалить и твою снисходительность ко мне! О если б несговорчивый нрав не спугнул добычу, пойманную в силки твоей красоты! Этой моей мольбе, о боги, если вам угодно, дайте свершиться! А тебе, любимая, клянусь — однако, кем из богов? Может быть, хочешь, чтобы теми, которых я сейчас только умолял?! До тех пор, пока ты пожелаешь оставаться моей владычицей (если б только ты желала этого вечно!), я буду твоим влюбленным рабом.

Не в добрый час, Филинна, меня выдали замуж за этого ученого ритора Стрепсиада. Ведь всякий раз, когда надо идти ко сну, он до поздней ночи притворяется занятым своими судебными делами, ссылается на то, что обдумывает их, и, приняв вид оратора, машет руками и что-то бормочет себе под нос. Зачем только он женился да еще на девушке в самом расцвете молодости, раз ему совсем не нужно женщины? Может быть, чтобы обсуждать со мной свои процессы, чтобы ночью я вместе с ним рылась в законах? Но если он превращает нашу спальню в ораторскую школу, я скоро оставлю супружеское ложе, хотя мы и недавно в браке, и стану спать одна, а будет жадно хвататься за чужие дела, пренебрегая нашим, ведение моего я тогда поручу другому ритору. Понимаешь, что я хочу сказать? Конечно же: ведь я обращаюсь к тебе, кто по моим кратким словам легко догадается об остальном. Обдумай все хорошенько — как женщина ты, конечно, посочувствуешь женщине,— хотя я из стыда не могу прямо писать о том, чего мне не достает, и постарайся как-нибудь облегчить мою беду. Тебе, моей доброй свахе и вдобавок двоюродной сестре, нужно печься не только о заключении брака, но прийти на помощь теперь, когда все пошатнулось. Я схватила волка за уши; долго мне не удержать его, а отпустить страшно, чтобы сутяга не возвел на меня ложного обвинения.