Любовные похождения Джакомо Казановы
Шрифт:
Мой эпикуреец-синдик зашел за мной, как обещал, в «Весы». Он привел меня в дом, что по правую руку на соседней улице, поднимающейся в гору. Засим представил он меня трем девицам (две из них были сестрами), созданным для любви, хоть и не писаным красавицам. Ласковый, учтивый прием, умные лица, искренне веселый вид. Полчаса перед ужином прошли в разговорах благопристойных, хотя и вольных, но за ужином синдик задал такой тон беседе, что я понял, что случится потом. Под предлогом изрядной жары мы, дабы насладиться прохладой, зная наперед, что нас никто не потревожит, разделись почти до природного нашего состояния. У меня не было причины не последовать примеру всех четверых. Какая оргия! Столь бурно мы веселились, что, продекламировав «Игрек» [94] Грекура, я почел своим долгом растолковать каждой девице в свой черед, в чем смысл наставления: «Gaudeant bene nati» [95] .
94
В этом стихотворении рассказывается о человеке с раздвоенным концом.
95
«Да возрадуются счастливо сложенные» (лат.).
Он не только бежал за всеми женщинами, каждой второй залезая под юбку, вставая со стула, чтобы увидеть в вырезе обнаженные груди, но и все его знакомые и друзья сводничали для него.
Я видел, что синдик гордится подарком, что преподнес в моем лице трем девицам, – как я приметил, те, видно, с ним беспрестанно постились, ведь вожделел он только в уме. То же чувство благодарности принудило их в час пополуночи помочь мне кончить, в чем я воистину испытывал нужду. Я целовал по очереди шесть прекрасных ручек, снизошедших до сего дела, унизительного для всякой женщины, что создана для любви, но не может исполнить свою роль в разыгранном нами фарсе: ведь, любезно согласившись пощадить их, я, подбадриваемый сластолюбивым синдиком, оказал им ответную любезность. Они без конца меня благодарили и донельзя обрадовались, когда синдик пригласил меня прийти завтра.
Но я и сам тысячекратно изъявил свою признательность, когда тот проводил меня обратно. Он сказал, что самолично воспитал всех трех девиц и что я первый мужчина, с которым он их познакомил. Он просил меня по-прежнему соблюдать осторожность, дабы они не забеременели: несчастье сие будет для него губительным в столь строгом и щепетильном в этом отношении городе, как Женева.
Утром написал я г-ну де Вольтеру послание белыми стихами, кои потребовали от меня более сил, чем если б они были рифмованные. Я отправил их ему вместе с поэмой Теофило Фоленго [96] и совершил тем самым ошибку: я должен был предугадать, что она ему не понравится. Затем я сошел вниз, к г-ну Фоксу, куда пришли два англичанина и предложили мне отыграться. Я спустил сто луидоров. После обеда они уехали в Лозанну.
96
Теофило Фоленго (1491–1544) – выдающийся итальянский поэт, наиболее видный представитель так называемой макаронической поэзии.
Поелику синдик поведал мне, что девицы небогаты, я пошел к ювелиру, дабы расплавить шесть золотых дублонов, из коих сделать три шарика, по две унции каждый. Я уже знал, как поднесу их им, ничуть не обидев.
В любви он не был счастливым баловнем, случайным дилетантом. К сближению с женщинами он относился так, как серьезный и прилежный художник относится к своему искусству. Мудрено ли, что ему удавалось достигнуть иногда высокого совершенства.
В полдень я пошел к г-ну де Вольтеру, он никого не принимал, но г-жа Денни меня утешила. Она была умна, начитанна, был у нее вкус, но без заносчивости; и она была заклятый враг прусского короля. <…> Она просила меня рассказать, как я бежал из тюрьмы, и я обещал исполнить ее желание в другой день.
Г-н де Вольтер к столу не вышел. Он появился только к пяти, держа в руке письмо.
– Знаете ли вы, – спросил он меня, – маркиза Альбергатти Капачелли [97] , сенатора из Болоньи, и графа Парадизи?
97
Итальянский писатель, драматург, актер-любитель.
– Парадизи не знаю, а г-на Альбергатти только в лицо и понаслышке, он не сенатор, а один из сорока, уроженец Болоньи, где их не сорок, а пятьдесят.
– Помилуйте! Что за головоломка?
– Вы с ним знакомы?
– Нет, но он прислал мне пьесы Гольдони, болонские колбасы, перевод моего «Танкреда» и намерен навестить меня.
– Он не приедет, он не так глуп.
– Не глуп? Ужели глупо ездить ко мне с визитами?
– Я говорю об Альбергатти. Он знает, что повредит во мнении, кое, быть может, вы составили о нем. Он уверен, что, если навестит вас, вы распознаете его ничтожество, и прощай иллюзии. Впрочем, он добрый дворянин с доходом в шесть тысяч цехинов и театральный поклонник. Он изрядный комедиант, сочинитель комедий в прозе, не способных рассмешить.
– Знатный титул. Но как это пятьдесят и сорок?
– Так же, как полдень в Базеле в одиннадцать [98] .
– Понимаю. Как в вашем Совете Десяти семнадцать [99] .
– Именно. Но проклятые сорок в Болонье – другое дело.
– Почему проклятые?
– Они не облагаются податями и посему вершат любые преступления, а потом покидают страну и живут себе на доходы.
– Это благодать, а не проклятие, но продолжим. Маркиз Альбергатти несомненно литератор.
98
В Базеле до 1791 года часы отставали на час. Этому есть несколько объяснений, одно из которых заключается в том, что мастер, установивший на соборе солнечные часы, неправильно выставил стрелку. (Прим. авт.)
99
Формально Совет Десяти в Венеции состоял из десяти советников, однако они не могли самостоятельно принимать решения, а только вместе с дожем и шестью его личными советниками по районам Венеции (систере), тем самым Совет фактически состоял из семнадцати человек.
– Он хорошо пишет на родном языке, знает его изрядно, но утомляет читателя, ибо слушает одного себя, и притом нелаконичен. К тому же в голове у него пусто.
– Он актер, вы сказали.
– Превосходный, коли играет свое, особенно в роли любовников.
– Красив ли он?
– На сцене, но не в жизни. Лицо невыразительное.
– Но пьесы его имеют успех.
– Отнюдь. Их освистали бы, если б поняли.
– А что вы скажете о Гольдони?
– Это наш Мольер.
– Почему он именует себя поэтом герцога Пармского?
– Чтобы обзавестись каким-нибудь титулом, ибо герцог о том не ведает [100] . Еще он именует себя адвокатом, но он только мог бы быть им [101] . Он хороший комик, вот и все. Я с ним в дружбе, и вся Венеция это знает. В обществе он не блещет, он безвкусен и приторен, как мальва.
– Он мне писал. Он нуждается, хочет покинуть Венецию. Это, верно, не по нраву хозяевам театров, где играют его пьесы.
100
На самом деле, Гольдони был приглашен герцогом Пармским написать пьесы для его театра; ему была назначена пожизненная пенсия в семьсот ливров годовых и пожалован титул поэта герцога Пармского.
101
На самом деле, Гольдони получил юридическое образование, вступил в адвокатское сословие (в Венеции) и с успехом вел судебные процессы.
– Ему хотели было дать пенсион, но решили отказать. Подумали, что, получив пенсион, он перестанет писать.
– Кума [102] отказала в пенсионе Гомеру, испугавшись, что все слепцы будут просить денег.
Мы весело провели день. Он поблагодарил меня за «Макароникон» [103] и обещал прочесть его. Он представил мне некоего иезуита, что состоял у него на службе, по имени Адам, но он не первый из людей. Кто-то сказал мне, что он с увлечением сражается с ним в трик-трак и, проиграв, любит запустить иезуиту в лицо кости и стаканчик.
102
Один из семи греческих городов, споривших о чести быть родиной Гомера. (Прим. авт.)
103
Комический трактат Т. Фоленго.
Воротившись вечером на постоялый двор, я получил свои три золотых шарика, а минуту спустя объявился дражайший синдик и повел меня на оргию.
По пути он рассуждал о чувстве стыдливости, не позволяющем выставлять напоказ части тела, что сызмальства приучили нас скрывать. Он сказал, что зачастую стыдливость проистекает из добродетели, но, по его разумению, сия добродетель еще слабее, нежели сила воспитания, ибо не умеет противостоять нападению, когда посягающий с умом берется за дело. Самый простой способ, по его разумению, – не обращать на добродетель внимания, ни во что ее не ставить, осмеивать ее; надо делать ход конем, перепрыгнув через барьер стыда, – и победа обеспечена, бесстыдство нападающего враз уничтожит стыдливость атакованного.