Чтение онлайн

По словам Жан-Жака Руссо, который примерно в то же время регулярно посещал вечерние службы в церкви Мендиканти, эти молодые хористки не обладали той красотой, которую он надеялся увидеть. По крайней мере, те, которых ему представили во время небольшого обеда, устроенного по его просьбе. Как он сам выразился, это были уроды, чья уродливость не исключала очарования. Что скрывалось за этим лицемерным фасадом? Если верить Шатобриану, который, как известно, не любил Руссо, то вместе с его другом Каррио они собирались на общие деньги воспитывать маленькую девочку, расположение и слезы которой они должны были разделять между собой. Что же было на самом доле? Боязливый и осторожный Руссо воспользовался этой возможностью, или же он просто удовольствовался позицией наблюдателя? Одно можно утверждать с уверенностью: вечера, когда Жан-Жак вместе со своими друзьями встречался с этими девушками под предлогом наслаждения их пением и игрой, были достаточно многочисленными; в частности, такие встречи проходили у некоего Фагоаги, испанца, содержавшего Беттину, любезную и очаровательную танцовщицу, шассе-круазе и шассе-баттю которой вносили разнообразие в ночные бдения этих господ.

«Я всегда испытывал отвращение к публичным женщинам, а в Венеции только они были мне доступны…» В этой фразе весь Руссо, который признается, что за все время его годичного пребывания там он занимался сексом лишь два раза, да и то — в исключительных случаях. Как и следовало ожидать, эти две возможности возникли не иначе, как по воле друзей. Никогда по своей собственной инициативе он не осмелился бы на такое бесстыдство. «…Вследствие непоследовательности, которую мне самому трудно понять, я в конце концов поддался уговорам, вопреки своей привычке, своему сердцу, разуму, даже против своей воли, исключительно по слабости, из стыда высказать боязнь и, как говорят в той стране, per non parev troppo coglione [4] . Padoana [5] , к которой мы отправились, была довольно хороша собой, даже красива, но не той красотой, какая нравится мне. Доминик оставил меня у нее. Я велел подать шербет, попросил ее спеть и через полчаса решил уйти, оставив на столе дукат; но на нее напала странная щепетильность, не позволявшая взять деньги, не «заработав» их, а на меня — странная глупость устранить повод для этой щепетильности. Я вернулся во дворец до такой степени уверенный в беде, что первым моим шагом было послать за врачом, чтобы попросить у него лекарства. Ничто не может сравниться с нравственным мученьем, которое я испытывал в течение трех недель, хотя никакой действительный недуг, ни один видимый признак не оправдывал моих опасений. Я не мог себе представить, чтобы можно было выйти из объятий падуанки безнаказанно».

Второе приключение создало для него другие заботы. Капитан Оливе, который командовал торговым кораблем, шедшим из Марселя, вследствие драки получил предписание не выходить в море. Это грозило судовладельцу катастрофой, и Руссо, который исполнял обязанности секретаря французского посла, взялся уладить этот инцидент. Чтобы отблагодарить его за оказанную услугу, вежливый капитан подарил ему ночь с Джульеттой, двадцатипятилетней брюнеткой, настолько же живой, насколько и очаровательной. Будучи, несомненно, осведомленной об особенностях характера своего клиента, она при первой встрече сделала вид, что перепутала его с другим человеком, директором тосканской таможни, который ее безумно любил. Он напомнил ей его настолько, что она тут же заявила, что желает взять его с собой и любить вместо того, за кого она его приняла.

Увы! Весь этот очаровательный обман оказался бесполезным, так как в тот самый момент, когда Руссо должен был овладеть этим дорогим подарком, женщиной, более свежей, чем монастырские девственницы, более живой, чем красавицы из сераля, и более возбуждающей, чем гурии, Жан-Жак, который «по своей природе не был создан для наслаждения», потерял всю свою мужскую силу. Ноги были скованы, на лбу выступил пот, и все усилия не приводили ни к чему. «Джульетта, для которой это было, конечно, совсем новым зрелищем при подобных обстоятельствах, первую минуту была в недоумении; обойдя комнату и, взглянув в зеркало, она поняла, что отвращение не играло роли в такой причуде, а глаза мои подтверждали это. Ей нетрудно было излечить меня и стереть следы моего маленького позора; но в это мгновение, когда я готов был замереть от восторга на этой груди, которая, казалось, впервые испытывала прикосновение мужских губ и рук, я заметил, что у нее один сосок меньше другого. Я прихожу в ужас, рассматриваю и, мне кажется, вижу, что этот сосок и сформирован не так, как другой. И вот я ломаю себе голову, как можно иметь неправильный, уродливый сосок; и уверенный, что это связано с каким-то важным природным недостатком, беспрестанно переворачивая эту мысль в голове, я вижу ясно как днем, что под видом самой очаровательной женщины, какую я мог себе представить, я держу в объятиях какое-то чудовище, отверженное природой, людьми и любовью, и дошел в своей глупости до того, что заговорил с ней об этой странной особенности. Она приняла это сначала как шутку и, по своему игривому характеру, стала говорить и делать такие вещи, что я готов был умереть от любви. Но, храня в душе беспокойство, я не мог его скрыть, и, наконец, Джульетта покраснела, оправила корсаж, поднялась и, не говоря ни слова, стала у окна. Я хотел встать около нее — она отошла, села на кушетку, поднялась через минуту и, прохаживаясь по комнате с веером, сказала мне холодно и презрительным тоном: «Джанетто, lascia le donne е studia la matematica» [6] .

Перед уходом я просил ее о другом свидании, на завтра, но она перенесла его на третий день, добавив с иронической улыбкой, что мне, наверно, нужен отдых».

Никто не был удивлен, когда стало известно, что она не захотела принять Руссо, когда он пришел к ней.

Безнравственный, если угодно, даже развращенный, он, однако, часто испытывал приступы чуткости, подобно тому, как испытывают приступы жара, из-за чего нередко оказывался в весьма деликатном положении. Друзьям, которых он однажды вечером обнаружил у Лериша и которые полагали, что он должен был быть у Альберты де Рюбампре (в свое время она была любовницей Стендаля и Делакруа), он объяснил, что один только вид ее чулков гармошкой, которые он увидел, когда раздевал ее, отбил у него всякое желание продолжать.

В этой сфере хорошо быть осторожным. Назначенный в 1834 году главным инспектором исторических памятников, Мериме принялся было колесить по провинции с целью спасти памятники и здания, которые тупой вандализм продолжал уничтожать. Это занятие, впрочем, ему быстро наскучило. Оно совпадало с его вкусами, потворствовало лени и желанию путешествовать, а потому он не замедлил найти у римских авторов дополнительный повод для того, чтобы полюбить такой род деятельности. «Перелистывая как-то комментарий Пансероля к «Notitia utraque dignitatum imperii Orientis et Occidentis», я обнаружил, что во времена Августа в Риме существовала должность инспектора по историческим памятникам, который совмещал с инспектированием общественных построек инспектирование публичных домов. Я предлагаю зачитать это г-ну Тьеру и добавить эти полномочия к тем, которые я сейчас исполняю». К несчастью для него, провинциальные публичные дома оказались куда хуже парижских борделей, а иногда города, которые он проезжал на своем пути, проявляли невиданную дерзость, не имея таковых вообще. «Вообразите себе, я до сих пор так и не смог найти себе женщины, — писал он своему другу Ройе-Коллару. — В Невере я повстречал существ с грудью, но на них были чулки из голубой шерсти и лодыжки толщиной в мои бедра. Сегодня я согласился бы их заполучить, потому что проделал два лье по Отену, но так ничего и не нашел. О Париж, Париж!» И, как цапля из басни, этому разборчивому инспектору приходится довольствоваться тем, что удалось найти. И — о чудо! — он замечает, что сила желания берет верх над всеми предосторожностями. «Шлюхи здесь неслыханно грязные, — пишет он после пребывания в Марселе. — У них исключительно толстые желтые чулки, подвязки ниже колен и т. д. Но все эти чудовищные вещи, вы это прекрасно знаете, благоприятно влияют на эрекцию в некоторых обстоятельствах».

Казалось, он пытался практически применить принцип, сформулированный им самим, согласно которому женщины делятся на два класса: «…те, которые заслуживают того, чтобы принести ради них жертву жизнь (их не существует в действительности, но тот, кто ищет, тот всегда находит), и те, кто стоит от пяти до сорока франков. Среди представительниц последнего класса есть превосходные экземпляры. Благодаря мудрым установлениям префектуры полиции опасность испортиться, как выражается Рабле, почти отсутствует, и из постели выходят без угрызений совести и озабоченности, абсолютно очищенными благодаря эротическим испарениям, которые и вынудили вас прибегнуть к помощи этого средства».

В 1833 году Жорж Санд потребовала у Сен-Бева, чтобы тот привел к ней Дюма. Ничего из этого не получилось, и тогда она набросилась на Мериме. Что было дальше, хорошо известно…

Проводя ночь с Жорж Санд, Мериме, столкнувшись с фригидностью своей партнерши, был вынужден признаться в своей неспособности совершить половой акт. На следующий день раздосадованная Жорж Санд сказала об этом Мари Дорваль (с которой, как вы знаете, она состояла в лесбийской связи). По воле судьбы Мари Дорваль поведала об этом фиаско Александру Дюма, который время от времени разделял с ней постель. И тогда этот верзила, никогда не знавший проблем подобного рода, позволил себе 19 июня 1833 года публично намекнуть об этом событии, поведанном ему строго конфиденциально. Жорж Санд объявила, что ее только что оскорбили. Оскорбление было тем более серьезным, что незадолго до этого она тщетно пыталась привлечь к себе Дюма. С раскрасневшимися от гнева щеками она потребовала удовлетворения. Будучи не в состоянии драться сама, она попросила об этом Гюстава Планша, своего тогдашнего любовника, который и отправил к Дюма своих секундантов. Дюма, этот колосс, играючи поднимал ружье в протянутой руке. Он мог, держа его на одном указательном пальце, метко стрелять… Одним словом, все уладилось, и дуэли не состоялось.

Живя на полвека раньше Мопассана, эта веселая банда молодых литераторов охотно устраивала поездки за город и катания на лодке по Сене вместе с дамами. Среди второстепенных актрис Оперы была прекрасная креолка по имени Полина. Несмотря на то, что она была темнокожей, у нее были светлые волосы, которые ниспадали до бедер. Она была удивительно смела, и всегда готова сесть за весла или при помощи жерди оттолкнуть от берега лодку, запутавшуюся в водорослях. И однажды, оказывая помощь в такой ситуации, она в одежде упала прямо в воду. Погода была теплой и сухой, но сильный ветер заставил ее снять промокшее платье, поскольку можно было простудиться. Само собой напрашивалось решение: снять платье и вернуться в гостиницу, где можно было бы высушить его. Мериме, который никогда не колебался, если возникала необходимость сделать шаг по направлению к удовольствию, снял свою рубашку и предложил ее Полине. Костюм дополнили брюками моряка. Юная креолка представляла собой восхитительное зрелище. Мериме, при смене одежды обычно пользовавшийся ширмой, почувствовал, как у него потекли слюнки. По мере того как они приближались к гостинице, его чувства все сильнее разгорались. Пришвартовав лодку, повесив платье в комнате перед огнем, компания отправилась завтракать. За столом было очень весело, но Мериме под каким-то предлогом покинул своих друзей и отправился в комнату с камином, чтобы устроить там засаду. Он нетерпеливо ждал, моля Бога о том, чтобы Полина пришла за платьем одна. Какой-то шум? Аллилуйя! Она шла одна.

Словно сумасшедший, он бросился к двери, распахнул ее и, памятуя о гражданском кодексе, гласившем, что собственность священна, стал требовать свою рубашку. Завязалась борьба. Брюки, державшиеся благодаря единственной пуговице на нитке, истонченной сыростью, долго выдержать не могли, и красавица вскоре оказалась совершенно голой. Это ей как будто не понравилось, так как нападение возбужденного солдафона вряд ли могло привести ее в восторг. Полина стала исступленно защищаться, воздерживаясь, впрочем, от криков о помощи. Отчаявшись из-за этого неожиданного отпора со стороны девушки, имевшей репутацию доступной, Мериме стал угрожать ей, что изнасилует ее, если она будет слишком настойчиво сопротивляться. И тогда, смотря прямо ему в глаза, она заявила: «Вы, несомненно, сильнее меня и вам ничего не стоит меня изнасиловать, но чего вы этим добьетесь? Вы мне не доставите никакого удовольствия, сами его не получите, в то время как если бы вы были настолько умны, чтобы пробудить во мне желание переспать с вами, я доставила бы вам столько удовольствия, сколько вы еще никогда не испытывали и сама получила бы кое-что».