Чтение онлайн

Боль заставила Екатерину застонать. При мысли о своем ребенке она смягчилась, невольно дотронулась до отяжелевшей груди и со вздохом повернулась лицом к иконе. Богоматерь улыбалась ей сквозь мелькающее пламя лампады и как бы указывала ей на младенца на ее коленях.

Екатерина почувствовала, что величие России основано на глубокой вере. Этот набожный народ производил на нее глубокое впечатление, она постарается привлечь его на свою сторону.

Разве для этого она усилием воли не научилась уже этому певучему языку? И снова перед мысленным взором юной княгини тянутся давно прошедшие картины ее прибытия в Россию.

Лихорадка заставляла эти сцены выступать с особенной яркостью, которая граничила с кошмаром. … А вот и Рига, первое почтительное целование ее руки… блестящие мундиры. Вперед, в Петербург! Снова длинный путь в ярких красных санях, украшенных кованым серебром и обитых внутри куньим мехом, прикосновение к которому так приятно и вызывает такие радужные мечты! Быстро мчатся сани, глотая почтовые станции… Но вот и Петербург. В сани впрягают шестнадцать лошадей, мчащихся, как вихрь. Хлопья снега ослепляют, но не касаются кожи, так как на лицах путешественниц маски. А потом переезд в Москву. Вот и Василий Блаженный – церковь со сверкающими куполами в виде ананасов, покрытых золотой чешуей, над которыми высятся византийские восьмиконечные кресты, перед которыми она должна преклоняться отныне. Но вот в мозгу больной все перемешалось – и купола в виде луковок ананасов, фисташек и зубчатые стены, обгоняющие одна другую, и Красное крыльцо, подымающееся прямо к небу; иконы шевелились под сводами, освещенные трепещущими огнями сотен свечей. У Екатерины открылся бред.

Она смеялась мягким грудным смехом, и ей чудилось, что она снова слышит звон колоколов венчания, Иван Грозный, Борис Годунов и Петр Великий окружали ее, предлагая ей скипетры и державы и бриллиантовые короны и кокошники, усыпанные жемчугами. Она позабыла про свое бедное детство в Германии. Она будет императрицей – она станет русской. В ней родилась совершенно другая женщина. Она сознала, что в ней проснулся новый освобожденный дух. Она вполне сознательно почувствовала его, как чувствовала год тому назад зимнюю ночь, ее губы впервые раскрылись для поцелуя и стона от вновь изведанного блаженства.

Через сорок дней после родов ей впервые принесли показать ее сына. Императрица была без ума от него. Мать едва смела дотронуться до младенца, закутанного в фланель и укрытого в колыбели одеяльцем из черно-бурых лисиц. Впервые ей удалось посмотреть на своего ребенка.

У него был выпуклый лоб и брови дугою – точь в точь, как у Сергея Салтыкова! Позже он унаследовал маниакальное увлечение солдатчиной. Знала ли Екатерина сама, кто был его отцом? Вопрос этот и поныне покрыт тайной. Она остерегалась полюбить этого ребенка; в ней зародились другие интересы – к тому же она вообще не обладала женским материнским сердцем. И все же она страдала, что не ей пришлось прислушиваться к его первым крикам; она не осмеливалась ласкать его, боясь вызвать неудовольствие ее величества, Крестины наследника сопровождались торжественным фейерверком. Екатерина все еще была больна и заброшена и чувствовала себя весьма несчастной. В награду, что у нее родился сын, она получила от императрицы сто тысяч рублей и жалкий убор из драгоценных камней, не отличавшийся даже художественной оправой. Теперь, когда она стала матерью, Салтыков не смел больше приблизиться к ней. На этот счет были даны строжайшие указания. В апартамент великой княжны не смел входить никто без особого на то разрешения гувернантки ее высочества.

Екатерина не обладала повышенной чувствительностью, зато ее чувственность была необузданной. Сергей Салтыков был ее первым возлюбленным. Даже потом, когда бесконечный ряд ее фаворитов переплетался с рядом славных дел которыми отличалось ее царствование, она не забывала того, кто был ее первой юношеской любовью.

В двадцать три года Екатерина верила еще в верность и постоянство. Когда она произносила его имя, сердце ее трепетало от сдерживаемого чувства. Повторяя его про себя, она печально смотрела сквозь стекла окон на сад, занесенный снегом. Снег, на котором запечатлевается все так ясно, или который, наоборот, стирает все, скрывая под своим пуховым покрывалом. Что удерживало его? Разлука становилась невыносимой; пробудившийся темперамент не желал больше молчать. Скоро она узнала, что ее высочество выбрала Салтыкова послом, который должен был сообщить королю Швеции о рождении наследника.

Императрица Елизавета задумала дать бал с метаморфозами, где все было бы наоборот, даже костюмы приглашенных обоего пола. Это празднество ошеломило даже молодежь, постоянно готовую на всякие проказы, а многих мужчин оно повергло в отвратительнейшее настроение.

Екатерина, державшаяся все время в стороне от всяких празднеств и торжеств, пока длилось отсутствие Салтыкова, узнала, что он в это самое утро вернулся из Швеции. Она тут же решила пойти на бал императрицы, переодевшись греческим пастушком.

Невозможно представить себе что-либо более комичное, нежели этот бал. Представьте себе канцлера Бестужева, державшегося всегда с большим достоинством, одетого теперь пастушкой, – парик обрамлял его желтый лоб, а над ушами трепетали локончики пробочниками, которые носили имя «поверенный всех тайн». Это переодевание выдавало все слабости и смешные стороны каждого приглашенного. Екатерина хотела понравиться всем и поэтому терпеливо выслушивала всех: и придворных щеголих, одетых шаловливыми мальчиками, и старых генералов, превратившихся в порхающих танцовщиц.

Влюбленная, которую разлучили с предметом ее любви, па самом шумном маскараде чувствует себя одинокой, заблудившейся в пустыне.

Екатерина хотела, сохраняя инкогнито, разгадать непостоянство этих вечно колеблющихся душ и то, что скрывалось за низко склоняющимся челом. В этом бешеном вихре, где порок был разукрашен, насурмлен и нарумянен, славяне, такие цивилизованные еще вчера, танцевали с грацией, сквозь которую проскальзывали дикость и грубость, наводившие страх на внимательного наблюдателя. Как легко властвовать над ними! Для этого нужно лишь немного любви и твердой воли, которая возобновлялась бы каждое утро. Во многом она в будущем решила копировать свою тетку, но во все эти удовольствия вместо очаровательной фантастики надо будет внести систему – строго размеренную добрую немецкую систему, где каждый мужчина, будь он даже любовником, должен выполнять заданную ему задачу.

Вот о чем думала Екатерина, когда течением толпы ее вдруг вынесло вбок, и она очутилась рядом с императрицей. Монархиня любила ее только порывами и начинала завидовать ее молодости. Все же она улыбнулась ей со снисходительной непринужденностью, свойственной женщине, облеченной властью и вполне осознающей ее.

Императрица, одетая в мужской костюм табачного цвета, шитый мозаикой из изумрудов и сапфиров, триумфовала. Она была великолепно сложена, и костюм обрисовывал, ее на редкость красивые ноги. Она обладала замечательно красивым подъемом ноги и неподражаемо танцевала менуэт.

Какое счастье, что вы не мужчина, а то вы вскружили бы всем нам голову! – воскликнула Екатерина. – Будь я мужчиной, я отдала бы предпочтение вам, – отвечает Елизавета, целуя племянницу в щеку.

Потом императрица протянула руку для поцелуя стройному драгуну, затянутому в зеленую форму, который возбуждал всеобщее любопытство. Этот маскарадный костюм был на недавно приехавшей молодой француженке, которую впервые видели при Дворе и которая называла себя Лэа де Бомон.

Оркестр, которым управлял Локателли, прелюдировал пасторалью.

Елизавета увлекла незнакомку за собою, напевая что-то. Подобная поспешность, нарушавшая этикет, заставила нахмуриться английского посланника сэра Чарльза Хэнбюри Вилльямса, который недоверчиво смотрел на то, как француженка ловким маневром сумела втереться в доверие императрицы. Не без горечи он пожаловался своему поверенному молодому графу Понятовскому, которого привез с собою из Польши, надеясь воспользоваться им для своих целей, хотя сам еще не знал, как. Но Понятовский украдкой поглядывал на Екатерину, которая изнемогала от жары и сбросила свою маску.