Чтение онлайн

Наша Мария Даниловна, имея красоту необыкновенную и сердце любвеобильное, утратив расположение царя и придушив троих детей, из которых один был от царя, перекинулась на его денщика и так крепко (это чувство вообще характерно для русских женщин — любить, так уж до гроба) его полюбила, что в любовных утехах не могла ему отказать даже в последние дни беременности, скрывая намерение рожать от своего любовника, поскольку возымела преступное желание тут же его, ребеночка, после рождения прикончить. В тайной канцелярии подследственный Иван Орлов, обвиненный в соучастии со своей любовницей в убийстве ребенка, такие вот показания давал: «Я у нее (у Гамильтон. — Э. В.) щупал брюхо и спрашивал: „Что ж, не брюхата ли ты?“» — И она сказала: «Нет, от тебя я б не таила». — «А для чего брюхо туго?» — спросил я. «Да ведь ты ведаешь, — отвечала Марья, — что я нездорова. Брюхо у меня от запору» [92] .

И случилось это точно 9 апреля 1718 года — в Тайной канцелярии записано. Продолжение этой истории нам расскажет историк М. П. Погодин: «Свозятся со всех сторон свидетели, участники, идет допрос за допросом, очные ставки, улики — и пошел гулять топор и пилить пила и хлестать веревка».

«Все смешалось в кучу в доме Облонских» — ибо в это время полным ходом идет следственная возня с сыном Петра Алексеем, с его матерью Евдокией Лопухиной, из далекого монастыря подозреваемой в кознях, с его сестрами и десятками подозреваемых вельмож. И не в таком малом деле, как убийство ребенка, только в заговоре против самого государя. И в этой суматохе никто бы и не вспомнил о Марии Гамильтон, лежащей в постели в сильном недомогании от тяжелых последствий родов и своего преступления, но денщик Иван Орлов, бес его попутал, испортил хеппи энд своей любовной истории. У царя пропало ценное письмо, которое он накануне в карман камзола положил и которое случайно из дырявого кармана (безобразие, денщик, ты тут своими амурными делишками занимаешься, а у царя карман дырявый) закатилось за подкладку. Не найдя своего письма, царь велит призвать денщика. Тот, изрядно перетрусивший и уверенный, что его амурные делишки, в которых он посмел конкурировать с самим царем, раскрыты, бухается царю в ноги и просит «не казнить, а миловать». Царь от удивления рот раскрыл. Подумайте только, и эта любовница его обманула! Ну, конечно, в застенок всех без разбору: денщика, Марию Гамильтон, ее служанку и прочих, могущих участвовать в сводничестве и в преступлении — убийстве троих детей, рожденных от любвеобильной фаворитки. Камер-фрейлина Гамильтон К. Е. Терновская в натуралистических подробностях показала: «Села (Мария Гамильтон. — Э. В.) на судно и, сидя, младенца опустила в судно, младенец вскричал. Потом, встав и оборотясь к судну, Мария младенца в том же судне руками своими, засунув тому младенцу палец в рот, стала давить и приподняла младенца и придавила». Тогда я, Катерина, заплакав, стала ей говорить: «Что ты, Марья Даниловна, делаешь?» — «Молчи, — отвечала она, — дьявол ли де тебя спрашивает? — Придавив ребеночка, Марья вынула и обернула его в полотенце: „Возьми, Катерина, — сказала она мне, — отнеси куда-нибудь и брось“» [93] .

Катерина передала сверток с мертвым ребенком конюху Василию Семенову, а тот, не утруждая себя, бросил сверток у фонтана в Летнем саду. И рано утром, еще не оправившаяся от родов и уже обнаружившая признаки горячки, Гамильтон как ни в чем не бывало в свите Екатерины I выезжала со двора, когда царице принесли найденный в саду сверток.

Четыре месяца просидела Мария в казематах, выгораживая своего любовника и вынося жесточайшие пытки. И Орлова освободили, а Гамильтон голову свою на плахе сложила, но, как каждая кокетка, даже в последний день свой старалась царя соблазнить, в беленьком шелковом платьице с открытой грудью перед палачом выступая и кокетливые взгляды на Петра посылая: авось смилостивится царь государь-батюшка, такую ангельскую неземную красоту узревши. Но царь не смилостивился, а на ее красоту любовался, лицезрея ее голову сквозь заспиртованную банку.

Случай с Марией Гамильтон, убившей троих незаконнорожденных детей, заставил царя призадуматься не на шутку: как бы умерщвление младенцев не стало повседневным явлением в России. И во избежание в будущем подобного зла Петр I издает указ о постройке в Петербурге и по всей России детских приютов для приема незаконнорожденных детей. Будучи в Голландии, в Амстердаме, и в других странах, царь то и дело заглядывает не только в интересующие его кунсткамеры с диковинками разными, но и в приютские дома. Скрупулезный историк И. И. Голиков целые страницы исписал, подсчитывая, сколько за границей посетил Петр I приютских домов. В одном только Амстердаме — все двадцать штук. Опыт хороший от Запада перенял. А зная психологию рожениц, обещал им абсолютную анонимность и безнаказанность. В его указе сказано: «Таких младенцев в непристойные места не отметывать, а приносить в назначенные гошпитали и класть тайно в окно, через какое закрытие дабы приносящих лица было не видно» [94] .

И вот благодаря Марии Гамильтон, по пословице «нет худа без добра», стали повсеместно возникать в России воспитательные дома. Плод преступной любви не умирал уже от голода и холода, не выбрасывался в мусорные ямы и отхожие места — он становился полноправным членом государства вопреки ханжеским религиозным догмам, вообще не признающим такие «грехи». Прямо как в некоторых от развитого социализма странах, на ханжестве зиждящихся: нет проституции, и все! Хоть лови ты этих «вечных жриц любви», хоть в «ворон» ее сажай, хоть 24 часа в аресте держи, ничего ей не будет, ибо проституции официально в тех странах не существует. А «на нет и суда нет».

Петр реально, большим государственным умом на проблему посмотрел, ханжество отбрасывая. Конечно, мы погрешили бы против истины, считая, что Петр ввел такое гуманное нововведение, как анонимное приношение незаконнорожденных детей в воспитательные дома. Они, эти заведения, существовали в западных странах с незапамятных времен, еще в средние века, и имелись в таких странах, как Франция, Италия, Испания, Австрия. Эти государства вынуждены были создавать для соблазненных женщин такие заведения с целью предотвращения умерщвления нарожденных младенцев. В Англии в тайные приюты ежегодно принималось до трех тысяч новорожденных. В 1801 году Гюттер пишет о Лондоне: «У нас имеется здесь очень много частных домов, где молодые дамы могут тайком разрешиться от бремени и оставить своих незаконных детей. В любой почти газете вы можете прочесть объявления о таких заведениях, и говорят, что их содержатели много наживают на этом почтенном ремесле» [95] .

Но это уже другая проблема — нажива на новорожденных, мы ее не касаемся, мы подчеркиваем одно, что русские бабы со времен Петра стали смелее, распрямили наконец-то свои… сердца и ниже лежащие органы. «Люби и не бойся последствий» — как бы заявил Петр. И действительно, когда при посещении одного города он в толпе заметил изумительной красоты девушку, на которую прохожие чуть ли не плевали, а она сама все время плакала, не смея ни на кого поднять глаз, Петр поинтересовался причиной такого к ней отношения. Оказалось, она три года тому назад «согрешила». «Согрешила! — воскликнул Петр. — Это вы грешите, клеймя ее как преступницу», — и он ласково потрепал девушку по щеке и насыпал ей в передник горсть монет.

Но вернемся, дорогой читатель, к истории наших голов! Екатерина Великая, органически не терпящая ни кощунств, ни насилий, ни, конечно, излишних расходов, приказала головы эти по-божески, по-христиански похоронить, и в том же подвале они были земле наконец преданы. Как видите, дорогой читатель, и старая и новая история дает нам показательные примеры: останки должны быть захоронены. И совершенно правильное было решение правительства, хотя и долго дискутируемое, чтобы то, что осталось от последних русских государей, предать земле. Удивительно, что находятся люди, которые вот уже сколько десятилетий не позволяют вождя революции, или то, что от него осталось, достойно захоронить. Негоже это, по нашему мнению, когда «вождь умер, а тело его живет».

А нас другой вопрос мучает: почему это сделала Екатерина II, никакого отношения к Монсу не имеющая, а не Екатерина I, имеющая к нему самое непосредственное отношение? Конечно, мы не вправе от нее требовать самоотверженности шлюхи, пардон, королевы Марго, которая под пулями неприятеля и с большим риском для жизни и кармана вынесла голову своего любимого и, орошая ее слезами и держа на коленях, мчалась в карете, чтобы достойно ее похоронить!

Но разве, когда Екатерина стала русской царицей, не могла она голову любовника отыскать и земле с достоинством предать? Тем более что любил он ее все-таки немножко. После казни в его нижнем белье нашли портрет Екатерины I, усыпанный бриллиантами, и этот факт сильно расстроил Петра 1. Забыла Екатерина I, что ли, или не знала, где голова Монса пребывает? Мы склонны первый вариант принять: забыла, поскольку после смерти Петра она и свою-то голову потеряла, ее никогда почти трезвой не видели. Ей бы, многодетной матери с натруженным здоровьицем, примерную жизнь вести, пить в меру и любить не очень, а она, стыдно сказать, дорогой читатель, так распустилась, что не успеет один любовник из спальни выйти, другой уже на лестнице дожидается. Она почти из спальни своей не выходила, а если выходила, то покачиваясь и с затуманенным взором. Вот как иностранный посол своим заморским хозяевам об этом времени царицы доносит: «Она вечно пьяна, вечно покачивается, вечно в бессознательном состоянии». А другой ему вторит: «Здесь день превращен в ночь. Никто не хочет взять на себя никакого дела. Дворец становится недоступным: всюду интриги, сплетни, безделье, распад. Ужасные попойки. Казна пуста. Она (царица. — Э. В.) вовсе не помышляла о том, чтобы управлять» [96] .

Датский посол Вестфаль 25 мая 1727 года пишет своему монарху: «Я боюсь прослыть наглым лжецом, если расскажу хоть отчасти то, как в настоящее время здесь живет двор и что здесь при дворе делается. Это какое-то страшное, безобразное пьянство. О государственных делах и речи нет — все положительно гибнет и идет прахом» [97] .

Где уж тут до управления, если день и ночь Екатерина с подружками своими, немками Анной Крамер, тоже бывшей пленной из-под Нарвы, и Юстиной Грюнвальд да альковной дамой Иоганной Петровной из омута самого низкого разврата, из круга самых бесстыдных оргий уже и не вылезали. Пили и любовникам двери открывать и закрывать едва успевали. А тут два молодых красавца бравых вокруг Екатерины увиваются, со всем арсеналом своих чарующих обольстительных манер: граф Сапега и Лёвенвольде. Первый вспомнил о бывшей крепостной его отца, в Петербург приехал, царице представился, не особо о прошлом напоминая, а она как глянула на него — обомлела: красавец. Женское сердце на красоту падкое, Екатеринино особенно. С таким и согрешить не грех. И для обольщения посылаются Сапеге букеты и драгоценности. Почитай, что ни день, то новый букет и свежие драгоценности или наоборот!

А Лёвенвольде — красивый, высокий мужчина, пустой и ничтожный, но с манерами большого барина, сорящего деньгами и любящего самые отвратительные оргии, — вполне царице подошел. Он потом, при другой царице, Анне Иоанновне, большую карьеру сделает, как каждый ловкий царедворец, станет ее доверенным лицом, а пока с матушкой Екатериной и с ее любовником Сапегой дружно ложе разделял без ревностей и осложнений неуместных. Немного попьют, немного любовью займутся — как будто все чинно и прилично, и что это там иностранные послы, как псы бешеные, кляузные послания своим монархам шлют: держава русская, дескать, разрушается. Но, конечно, не спорим, надо бы одернуть немного матушку царицу, ведь «делу время, а потехе час». А у нее время каждой потехе, на дело часу нет. Нехорошо.