Люди государевы
Шрифт:
— Кнутобой, — крикнул Пущин Степану Паламошному, — поработай как следует!
Родиона Качалова растянули на козле, и Паламошный с оттяжкой стал бить Родиона кнутом. На пятидесятом ударе тот взмолился:
— Хватит!.. Подпишу повинную!
— Сразу бы так! — ухмыльнулся Федор Пущин и сказал Ивану Тарскому: — Отвези его в новую съезжую, пусть воевода с дьяком решат, что с ним делать.
Илья Бунаков долго не раздумывал. Ткнул несколько раз кулаком Родиону в зубы и приказал денщику Семену Тарскому, брату Ивана:
— Отведите его на трюмный двор, чтоб хайло поганое не разевал! Глядишь, там поумнеет! Верно, Борис Исакович? — повернулся он к Патрикееву.
Тот согласно кивнул головой.
Глава 27
— В нашем дому прибыло! — осклабился в ехидной усмешке тюремный сиделец Степан Солдат, подойдя к Родиону Качалову, которого впихнули в заполненную арестантами тюремную избу. — Сидельцы, сколь с него влазного возьмем?
Он хлопнул Качалова по спине, тот поморщился от боли и выругался.
— Отвали! — отпихнул Солдата Васька Былин. — Вишь, человеку плохо. Родион, присядь на лавку. И тебя взяли…
Качалов огляделся, привыкая к полумраку, и мрачно сказал:
— Взяли…
— Что там бунтовщики творят? — спросил Петр Сабанский.
— В городе измена полная… С меня на козле повинную вымучили, что ложно в доношении на Гришку Подреза руку приложил… Двор мой разграбили…
Голос Качалова задрожал от обиды, вздохнув, он продолжил:
— При детишках женишку мою и свояченицу непотребным лаем лаяли, опозорили… Монисты с вороту сорвали, монисты серебряные по шесть рублей… Колты их да мою шапку черевчатую с собольим исподом да золотой нашивкой увели… Кресты нательные серебряные же сорвали, даже и у работницы… Сорок рублей с полтиною денег было, все взяли…. Заёмные кабалы на сорок же рублей Логин Сургуцкой покрал….
— Вот гады! Они ведь и наши дворы пограбят!.. — воскликнул Дмитрий Белкин.
А Качалов продолжал жаловаться:
— Две трубы полотна доброго по пятьдесят аршин на девять рублев унесли… Перстень и крест золоченый с меня содрали… Да он же, Логин Сургуцкой, с товарищами живот тестя моего, Андрея Глазунова, взяли ноне поутру…
— А что поделаешь, сила-то у них! — вздохнул тяжело Иван Москвитин.
— Сила у государя! — возразил Сабанский. — Ему об измене отписать надобно! Ты, Иван, до Охотного моря первый путь проложил, а Федька Пущин рядом, на Бии и Катуни, острог не поставил!.. Так кто государю более услужил?..
— Как тут отпишешь: ни чернил, ни бумаги! — сказал с сожалением Москвитин. — Васька Ергольский караульным приказал настрого все передачи от родичей обыскивать. Вон сегодня мой каравай весь искрошили… Как тут весточку за город передашь! Да и кто отвезет?..
— С воеводой, Осипом Иванычем, совет держать надобно! Он челобитную государю отправит, у него везде свои люди есть, — предложил Дмитрий Белкин.
— Да Осип Иванович сам, почитай, под арестом в доме своем. Там караульных не мене, нежели здесь вкруг тюрьмы! — грустно махнул рукой Качалов. — Токмо холопов за водой выпускают…
Все замолчали, понурив головы.
Васька Былин подошел к Сабанскому и зашептал на ухо:
— Через холопов-то и можно с воеводой списаться иль изустно связь держать!
— Так-то так, токмо каким путем на холопов выйти? — почесав бороду, спросил Сабанский.
— Другого пути не ведаю, как чрез караульных…
— Кто ж согласится! Убоятся изменников.
— Деньги любой страх развеют… Караульные у заплота меняются часто, а вот поговорил бы ты с Трифоном Татариновым, он ведь кум тебе.
— Тришка?! Не согласится — трусоват мужик. Однако и до денег весьма жаден… Подойду к нему, попытка — не пытка!
Тюремный дворский Трифон Татаринов сидел на лавке, навалившись спиной на острожную стену, и наблюдал, как арестанты рыли яму для отхожего места. Одного отхода не стало хватать на всех. По утрам сидельцы стояли в очередь, дабы справить нужду, иные, не утерпев, опрастывались в углу острога. Дабы весь двор не загадили сидельцы, и велел Трифон поставить рядом с прежним отходом новый.
Апрельское солнце порядком припекало, Трифон расстегнул кафтан, вышел за стену к караульным, напился из кадушки воды и опять вернулся на лавку.
К нему подошел Петр Сабанский.
— Дозволь присесть, кум.
— Садись, жалко, что ль!
— Трифон, а ты за свой живот не боишься? — с цепким прищуром неожиданно спросил Сабанский.
— А что мне бояться, я против мира и новой власти не иду, — мрачно ответил Татаринов.
— Ты не токмо не идешь против бунтовщиков, ты им служишь! А ты мыслишкой-то пораскинь, куманек, чем для тебя сие может кончиться!
— Мое дело телячье… Я свою службу несу! А то, что вы наверху перецапались, меня не касаемо.
— Ишо как касаемо! Ты ведь государю Алексею Михайловичу присягал? Присягал! А идешь с изменниками заодно. Сия власть изменная, а посему временная! Все бунтовщикам пред государем ответ держать придется!
— Че те надо, че ты ко мне прилип!
— Я те по-родственному советую: держись от бунтовщиков подальше!
— Вы вон не согласились — и ноне тут, а я на воле!
— Сегодня на воле, а завтра можем местами поменяться, государь измены не простит.
— А мир градской вас за изменников почитает и тоже на государя шлется!
— Я тя предупредил, кто не с государевым воеводой Осипом Иванычем, все ответят! А за тебя, коли нам поможешь, слово замолвим, и наказания государева минуешь!
Трифон вскинул брови и спросил:
— Ну и какова помощь потребна?
— Помоги снестись с воеводой Осипом Иванычем, — перешел на шепот Сабанский.
— Нет, нет, нет! — замахал руками Трифон. — Мне моя шкура дороже! Хочешь, чтоб меня на козле растянули! Ведаешь, что воеводский дом под охраной…
— Ежели по уму сделаешь, никто не узнает! А я в долгу не останусь, денег моих бунтовщикам не достать. За каждую весть от воеводы по полтине получить сможешь…
— Как же я свяжусь с воеводой, в дом-то к нему не войти!
— Я те плачу, ты думай! Говорят, холопы его из дома ходят за провиантом да за водой, караульных кого купи, ежели что… Седни жена харч принесет, скажу, чтоб рубль тебе отдала, а далее за каждое письмо от воеводы или к нему по полтине будешь получать…
Тихон почесал затылок и недовольно выдохнул: