Чтение онлайн

— Андрей! — не то с отчаянием, не то с радостью вскрикнула Ирина. — Андрей, ты?

— Я, Ира, — прошептал Бочаров.

— Да проходи же, что ты в дверях остановился, — совсем спокойно сказала Ирина, и ее голос сразу вернул Бочарова в прежнее состояние.

Он смело взглянул на нее и увидел все те же дорогие черты лица, ее ясные, широко открытые глаза и обрадовался спокойному, дружескому выражению ее лица и особенно глаз.

— Ну, здравствуй, Андрей, — говорила Ирина, сжимая руку Бочарова, — в снегу ты, устал, раздевайся, садись.

Снимая шинель, Бочаров вслушивался в ее голос, все более и более успокаиваясь.

— Замерз, — приветливо, по-домашнему говорила Ирина. — У меня тепло, сейчас отогреешься. Хочешь спирту немного?

Бочаров не хотел пить. Однако, не желая нарушать так хорошо начавшейся встречи, выпил и попросил разрешения закурить.

— У меня запретное для курильщиков место, а ты кури, кури, — все так же радостно ответила Ирина.

Только закурив, Бочаров решился начать то самое объяснение, которое так долго мучило его. Еще не начав говорить, он почувствовал, как спазмы сдавили горло и сразу стало трудно дышать. Опустив голову, он совсем не своим, хриплым голосом тихо сказал:

— Ира…

— Не надо, Андрей, не надо, — мгновенно поняв все, остановила его Ирина, — зачем это, не надо.

— Я так виноват…

— Нет, неправда. — вновь перебила его Ирина, — ни ты, ни я, никто не виноват. Так случилось, и я не раскаиваюсь, и ты не должен переживать.

— Спасибо, Ира, — прошептал Андрей и, поймав ее руку, поцеловал нежные пальцы.

— Конечно, — все так же тихо, с заметной грустью продолжала Ирина, — трудно было, я много передумала. Только разве можно строить свое счастье на несчастье других? Нет! Нельзя! Я когда взглянула в глаза Костика, — а они точно такие, как твои, — у меня все упало. Тогда я еще не поняла, что все решилось в этот момент. Я и сейчас помню эти глаза. Они такие честные, искренние… И Алла, жена твоя… Ока так любит сына, так любит тебя!.. Разрыв с тобой — несчастье и для Костика и для нее. Андрей, кругом и так столько горя, столько страданий!.. Мы же в такие годы живем!

— Тяжелые, грозные годы, — поддаваясь ее спокойствию, согласился Бочаров.

— И уж если пройти эти годы, — продолжала Ирина, — так честно, без обмана и лжи. Чтобы совесть была чиста.

— Спасибо, Ира, — повторил Бочаров, — я так благодарен тебе…

— Мне стало так легко, Андрей. Я боялась, что ты не поймешь всего. Я знала, что ты мучаешься, переживаешь… Теперь все прошло, и я очень рада этому.

— Боже мой, — воскликнул Бочаров, — какая ты замечательная!

— Оставь, Андрей! — прервала его Ирина. — Я только одного хочу: чтобы все было честно. А теперь, Андрей, прощай.

— Прощай, Ира, — прошептал Бочаров, — ты такое сделала…

— Зачем слова, не надо…

Проводив Бочарова до двери, Ирина остановилась посредине землянки и, закрыв глаза, откинула голову назад. Долго стояла она, не шевелясь и ни о чем определенном не думая.

— Только честно, без лжи и обмана, — разогнав оцепенение, прошептала она и, сев за стол, придвинула чистый лист бумаги.

«Дорогой Саша, — старательно написала она и, посидев несколько минут в раздумье, решительно и твердо продолжала, — это мое последнее письмо…»

С того памятного дня, когда Дробышев впервые проводил занятия со своим взводом по материальной части станкового пулемета, прошло много времени, а Чалый нисколько не изменил своего отношения к молодому лейтенанту. Внешне, как и другие, он послушно выполнял все его приказания, ничем не выдавая своей неприязни к нему, но в разговорах с ним был сух и официален, все так же насмешливо щуря маленькие, глубоко запавшие глазки и всем своим видом показывая, что лейтенант не дорос до того, чтобы командовать людьми. Это постоянно чувствовал Дробышев, и это угнетало его. Замечал это и Козырев. Он не раз пытался по душам поговорить с Чалым. Тот, посмеиваясь, уклонялся от разговора. Так продолжалось до самого дня наступления.

Утром, когда морозный туман белесым пологом еще закрывал солнце и его розовые отсветы бледно озаряли заснеженную землю, обходя свои расчеты, Дробышев лицом к лицу столкнулся с Чалым. Он что-то делал у своего пулемета и неожиданно, встав, как привидение, вырос перед Дробышевым. Несколько секунд они смотрели друг на друга, удивленные неожиданной встречей. Первым пришел в себя Чалый и, язвительно усмехнувшись, сказал:

— Вроде рванемся нынче, товарищ лейтенант.

— Да, и наш черед пришел, — радостно ответил Дробышев.

— А что, разве по очереди умирают? — спросил Чалый, и все его худое, горбоносое лицо язвительно и вызывающе заулыбалось.

Дробышев внутренне вскипел, в упор посмотрел на Чалого и, наливаясь юношеским возмущением, в тон Чалому ответил:

— Одни без очереди, другие по очереди, смотря кто чего стоит.

— Ну, ваша очередь далеко, — словно не понимая, что лейтенант догадался о коварном смысле его слов, прикидываясь простачком, проговорил Чалый. — Вам жить да жить! Все впереди. Обидно, если случится что…

— Да и вам не стоит думать про это, — спокойно обрезал Дробышев.

— А я и не думаю! — видимо разочарованный спокойствием лейтенанта, визгливо выкрикнул Чалый. — Я в семи водах варенный, семью огнями жаренный, дождем измоченный, на солнце подсушенный — что мне сделается! Я, товарищ лейтенант, — склонясь к Дробышеву, заговорщицки прошептал он, — такое прошел и столько повидал, что не только пуля или там осколок иззубренный — бомба пятитонная не прошибет. А вот вам, — в упор сверля наглым взглядом Дробышева, дерзко продолжал Чалый, — поостеречься бы надо. Кто знает, что случится? Хорошо, если сразу наповал, а вдруг ногу там, руку или, не дай боже, личико повредит…

Этот нелепый разговор прервало появление Козырева. Чалый сразу смолк, распрямился и как ни в чем не бывало послушным солдатом вытянулся перед Дробышевым.

— Товарищ лейтенант, все ленты набиты патронами, — доложил Козырев, — завтрак принесли, ваш там, в блиндаже. Может, закусите?

— Да, да. Я сейчас, быстренько, — радуясь возможности уйти от Чалого, ответил Дробышев.

— Ты что трепал лейтенанту? — подступил Козырев к Чалому, когда Дробышев скрылся за изгибом траншеи.

— Как то есть трепал? — наивно улыбаясь, спросил Чалый. — По душам со своим отцом командиром разговаривал. Что, разве запрещено?

— Ты это оставь! — свистяще прошептал Козырев и схватил Чалого за воротник шинели. — Иначе я из тебя душу вытрясу!

— Но, но! — рванулся Чалый из могучих рук Козырева. — Рукоприкладство уставом не предусмотрено.

— Я те покажу рукоприкладство! — с трудом сдерживая гнев, не отпускал Козырев Чалого. — Сам под суд пойду, а измываться над лейтенантом не позволю! Слышишь ты, душа твоя забубенная! Придушу, как ягненка паршивого!

— Придушу… Ягненка… Паршивого, — не стараясь даже освободиться от руки Козырева, дерзко выкрикивал Чалый. — А еще секретарь партийный, старший сержант, помкомвзвод…