Люди Грузинской Церкви. Истории. Судьбы. Традиции
Шрифт:
– Так вы поинтересуйтесь, – отшучиваюсь я, – быть может, это платье как раз у нас с собой и есть.
Но она прямо перед моим лицом захлопнула свою железную дверь.
В другой раз, когда просились в один дом на ночлег, хозяйка нам и говорит:
– Подождите, сейчас мужа спрошу.
А муж оттуда кричит:
– Не уходите! Сейчас я выйду, только ружье заряжу! Если б хотел вас принимать, то позвал бы, я видел вас в церкви!
– Зачем с ружьем выходить? – отвечаю я ему с юмором. – Не надо так беспокоиться, мы и так можем уйти, без вооруженного сопровождения…
Физические нагрузки, конечно, были серьезными. При этом наш духовный наставник, отец Давид, придерживался строгих правил: никаких послаблений в посте и в молитве [9] [10] . Поэтому и в наших рядах случались обострения у людей со слабой психикой, помню три-четыре подобных случая.
В дальнейшем мы организацию наладили: разделились на пятнадцать групп, во главе групп стояли священники, и каждый день, двигаясь в одном направлении, мы могли заходить в пятнадцать разных населенных пунктов, до Тбилиси не пропускали ни одной деревни.
9
В применении устава к жизни может действовать церковный принцип так называемой икономии (греч. домостроительство). Это принцип пастырского рассуждения и снисхождения к возможностям человека. Требования поста, в логике пастырской икономии, для путешествующих могут значительно смягчаться.
10
Вор в законе – высший титул в специфической, не имеющей аналогов в мире преступной квазиидеологии и иерархии, сложившейся в двадцатом веке на территории
Советского Союза и по-прежнему действующей в криминальных сообществах постсоветского пространства. В формирование традиций, церемоний и «понятий» этих сообществ грузинские воры в законе внесли преобладающий вклад.
Посещали в рамках крестного хода и места лишения свободы. Многие заключенные исповедовались и причащались. И у нас, и в России существовала настоящая воровская философия, фактически – свое вероисповедание, свои идеи, никак не сочетающиеся с Евангелием10. Был даже случай забавный в 1989 году. Кто-то из наших напечатал листовки для раздачи в тюрьме – икону с молитвами и со списком заповедей. И самое интересное, что заповедь «не укради» случайно пропустили. Когда раздавали, многие из блатных радоваться стали: «Видите! Видите! Нет такой заповеди!» Став священником, я пытался объяснить этими «авторитетам», что у человека, гордо называющего себя вором и не раскаивающегося в этом, исповеди принять я не могу. Кто-то искал компромисс. Один вор в законе сказал, что не может так вот сейчас сказать всем: «Я больше не вор!»
– Но обещаю, – говорит он, – что буду стараться жить по заповедям и ничего, что является нарушением закона, больше делать не стану. Ко мне приходят за советом в спорных случаях, в этом ничего противозаконного и противохри-стианского нет. Я просто не могу сказать всем, что я больше не вор, но могу отказаться от доли за краденое и больше никогда не принимать ее.
Один пожилой вор в законе – известный карманник – без всяких условностей сказал:
– Отказываюсь от всего, хочу причаститься!
Старик был сильно болен, вечером его исповедовали, а утром на литургии он оделся в красивейшую белую расшитую рубашку. Он весь светился, для него это был настоящий праздник!
Но, конечно, случалось и по-другому: один из желающих причаститься мне сказал:
– Умру, но останусь вором в законе!
Я даже крест ему не стал освящать…
Священник на воине
Я никогда не думал о своем рукоположении, несмотря на то, что даже внешне стал похож на священника. Как-то отец Давид, который уже был в постриге и стал архимандритом Даниилом, спросил меня: если бы я стал священником, практиком был бы или теоретиком, богословом или практикующим священником-миссионером? Я ответил, что оба направления мне одинаково интересны, в идеале я хотел бы их сочетать. А потом во время одной монастырской трапезы Святейший, посмотрев на меня внимательно, сказал: «На следующей неделе Вас будут рукополагать, готовьтесь».
Так в декабре 1990 года неожиданно я стал диаконом, вся моя жизнь резко изменилась. Помню, когда первый раз в подряснике я зашел в троллейбус, мне казалось, что буквально все на меня смотрят (после рукоположения я подрясник никогда не снимал).
Счастливый период для священнослужителя – это дьяконство. Есть свободное время. Но мое счастье продолжалось недолго: всего через два месяца меня рукоположили в священники и назначили сразу в два храма – в главный патриарший собор Светицховели [11] и в пригород Тбилиси, в поселок Цхнети. Первая моя литургия, помню, продолжалась где-то часа четыре или даже больше: я служил по книге, медленно, еще часа два исповедовал прихожан перед причастием. Мне было тяжело, а им еще тяжелее…
11
Светицховели – собор в Мцхета, архитектурный памятник всемирного наследия и одна из главных святынь Грузии. Место для строительства указала в IV веке принявшему христианство царю Мириану III равноапостольная Нина, просветительница Грузии. Собор был построен в царском саду, на месте захоронения праведной Соломин, по преданию погребенной вместе с принесенным в Грузию из Палестины хитоном Спасителя. Кедр, выросший на этом месте, уже несколько столетий указывал на чудодейственность места. При строительстве первого деревянного собора был использован священный кедр, но один из шести изготовленных столбов никак не сдвигался с места и источал миро. Восприятие этого чудесного события как знамения отразилось в названии собора – Светицховели, что в переводе с грузинского языка значит «Животворящий столб». В V столетии, в правление царя Вахтанга Горгосали, на месте деревянного собора был выстроен каменный – в честь двенадцати апостолов.
А после 1991 года началась война в Абхазии… Что вам сказать? До сих пор толком неизвестно, что происходило в Абхазии в начале девяностых. Можно говорить о множестве пластов, еще и переплетенных между собой. Кому подчинялись военные формирования? Кто, зачем и какие договоры подписывал? Как сдавались города и за какую цену? Наверное, это только в будущем выяснится полностью. Но мы точно знаем: нам нечего делить с абхазами. А тогда единственное, что было, – это острое эмоциональное восприятие. Многие мои друзья, которые погибли в Абхазии, были обычными людьми – они просто смотрели телевизор. Например, зять нашей прихожанки, который никогда в жизни оружие не держал, каждый вечер по телевизору слушал списки погибших. У него было трое детей и больная мать на руках, и тем не менее как-то в воскресенье, рано утром, никому ничего не сказав, он уехал на войну. А ровно через две недели, тоже рано утром в воскресенье, в дверь к ним постучались. Когда они открыли, то увидели военнослужащих, которые молча оставили неживое тело и ушли. Но и это было не самым страшным, потому что многие убитые оставались по ту сторону линии фронта по нескольку месяцев, а некоторых так и не смогли перезахоронить…
То, что там с обеих сторон зверствовали, – наверное, это правда. Война – она и есть война, со всеми ужасами. С нашей стороны воевали не только военные формирования, а часто случайные лица, которые бесчинствовали не только в Абхазии, но и в Тбилиси, и в других частях Грузии. Это были самовольно вооружившиеся преступники, вышедшие на волю после перестройки. Эти вооруженные бандиты и занимались разбоем. Они ограбили всю Грузию.
С противоположной стороны с нами воевали чеченцы, адыгейцы, казаки (точнее, какие-то люди, называвшие себя казаками), – казалось, их было больше, чем абхазов. Они использовали российские военные самолеты, тяжелую технику, которой у нас не было, что создавало полную уверенность, что мы воюем с Российским государством.
Мне довелось много разъезжать по горячим точкам, я исповедовал и причащал прямо во время перестрелки. Часто все это происходило под свист пуль.
– Если слышишь свист пули, значит, она уже пролетела, – успокаивали меня бойцы, – ведь звук приходит с опозданием.
Когда мы встречались с военачальниками, первое, о чем мы спрашивали, – как они обходятся с пленными, и просили дать нам возможность пообщаться с ними. Тогда многие абхазы и русские, находящиеся в плену, крестились.
В селе Команы, на месте погребения святителя Иоанна Златоуста, служил замечательный священник – иеромонах Андрей Курашвили. Он в жизни ни разу оружие в руки не брал, никого не подстрекал к агрессивным действиям, он честно служил Богу. Его расстреляли прямо у церкви, обвинив в том, что у него под алтарем склад оружия. Это были наемные солдаты, воюющие на стороне абхазцев [12] .
12
Из рассказов моей собеседницы Тамрико Чхиквадзе: «В Абхазии боевики нас предупредили: „В воскресенье не красьте яйца, мы сами их вашей кровью покрасим…" Но когда мы туда собирались, Патриарх, благословляя, сказал: „Уходите с миром, с миром и приезжайте".
Приехали в пятницу на Страстной седмице в три часа, все тихо, а всего несколько часов назад была и бомбежка, и стрельба. Ожидали исполнения угрозы, готовились к худшему, но все три дня, что мы были в Сухуми, не прозвучало ни одного выстрела. После Пасхи были в сванском селе Команы, это место кончины святителя Иоанна Златоуста. Всего через три месяца после нашего посещения и иеромонах Андрей Курашвили, и абхаз Георгий Ануа, восстанавливающие монастырь Иоанна Златоуста, и другие люди, с которыми мы общались, были зверски убиты боевиками.
А тогда они стояли лагерем на соседней горе, в любое время село могли уничтожить.
Грузинских военных было мало, они говорили нам: „Мы смертники, мы знаем, что умрем“. И действительно, всех их через три месяца убили.
Когда мы в Абхазию собирались, я в своей комнате убралась, как никогда раньше, думала, если убьют, пусть комната после меня чистой останется.
Потом оказалось, что когда мы уезжали из Коман, началась стрельба, даже по нашему автобусу стреляли, но мы ничего не слышали. Как можно было не слышать, не знаю. Это воистину чудо, бывшее по молитвам Святейшего…»
А когда наши войска отступали из Сухуми, я участвовал в последнем переходе грузинских беженцев из Абхазии [13] . Мне пришлось со сломанной ногой в лесу жить две недели, пока за мной не приехала грузовая машина, чтобы перевезти меня через горный перевал. Было начало октября, заморозки, перевал высокий, открытая зона без единого дерева. Нужно было днем пройти перевал, чтобы на ночевку попасть в наш лагерь в лесу. Многие не доходили…
По ту сторону перевала наша Церковь организовывала столовые, раздавали гуманитарную помощь, конечно же, совершали молитвы, крестили, но люди приходили настолько угнетенными, что многие были не в себе. Помню человека, несшего с собой телевизор, больше у него ничего не было, он все оставил.
13
В сентябре 1993 года, после года практически непрекращающегося военного противостояния, Сухуми был взят под контроль абхазскими военными формированиями.
Незадолго до этого в Сочи был подписан договор о прекращении огня, поэтому грузинское население не было готово к такому стремительному и драматичному развороту событий. Люди, знавшие об этнических чистках, осуществлявшихся в 1992 году при захвате Гагр, экстренно покидали Сухуми. Вывоз части грузинских беженцев обеспечил Черноморский флот, большинству же пришлось пробираться через холодные горные перевалы Сванетии, в этих переходах погибло порядка пятисот человек; общее количество грузинских беженцев из Абхазии за время этой войны составило приблизительно 250 000 человек.
– Лучше мешок муки взял бы с собой, – говорю ему.
– Всю жизнь, – говорит, – я собирал деньги на телевизор; как я могу его оставить?
Были трогательные и грустные моменты. Шла семья, и дедушка помогал внуку нести велосипед, потому что мальчик никак не хотел его оставлять. Когда они пришли в лагерь, дед сказал внуку:
– Вот, смотри: священник. Давай мы ему оставим на хранение твой велосипед, потому что дальше нести его уже не сможем, а если все будет хорошо, мы вернемся и велосипед заберем.