Чтение онлайн

— То же, да не совсем, — вздохнула его belle-m`ere [3] . — Даже как-то совестно эти ростбифы и желе есть, когда такая страшная нужда под боком, а вот ещё у тебя попрошу немножко, Элен. Очень вкусное желе — такое душистое.

— Это от мараскина. У меня всегда кладут мараскин. Но всё это наверно ужасно преувеличено, мама.

— Что преувеличено?

— Да вот… это всё. Голодающие. Право, куда ни пойдёшь — везде только и слышишь, что голодающие. Пожертвования, вечера, базары — всё в пользу голодающих. А между тем, как-то совсем незаметно.

— То есть, как это незаметно? Что ты хочешь сказать?

— Помилуй, мама, если бы всё это было правда… ну, действительно, в самом деле, — чтобы столько было голодающих… которые бы в самом деле голодали… с голоду умирали… по настоящему…

Елена Николаевна запуталась и умолкла.

— Ну? — сказала мать удивлённо.

— Я хочу сказать, что если бы это было всё правда, так разве бы стали все так жить?

— Кто, все?

— Остальные все. Ну мы, ты, Лопухины, Савицкие, Соня… Одним словом все, — сказала Елена Николаевна с нетерпением, сама внутренне удивляясь, что она это говорит.

— А как же нам жить, по твоему? — с глубоким недоумением спросил муж.

— Да так же, как мы и теперь живём, потому что я ничему этому не верю. Бедные всегда были и будут: одни беднее, другие богаче; сравнительно с мужиками, пожалуй, и мы богаты, ну, а сравнительно с какими-нибудь Поляковыми и Штиглицами — мы нищие. Всё сравнительно.

— Так что же из этого? Я всё-таки не понимаю, что ты хочешь сказать, — сказал Павел Александрович.

— Хочу сказать, что это в порядке вещей. А голод — это не в порядке вещей, и если, действительно, голод, это так нельзя. У одних слишком много… положим, не слишком, — поправилась она, — а больше, гораздо больше, у других — ничего. Это надо как-нибудь… ну, я не знаю — переменить что ли. Если бы был такой голод — это бы переменилось. Да, да, наверно. Но я не верю, — заключила она.

— Нечего тут не верить, — сказал Павел Александрович, допивая кофе. — Голод, действительно, ужасный; в Казанской губернии даже пухнут и мрут; в десяти других, чёрт знает, что едят вместо хлеба, и мы, общество, делаем всё, что можем. Вон и в нашем департаменте все согласились по три процента в месяц; это немало. А всё-таки, пора в театр ехать. Расфилософствовалась моя Елена Николаевна, в какие-то донкихотские рассуждения пустилась… — засмеялся он. — Ступай-ка лучше одеваться, а то слишком опоздаем.

— Вы сегодня во французском?

— Как же, ведь суббота. Быть может, и вы с нами, maman? Нас всего трое в ложе.

— Нет, спасибо, мой милый. Испортились французы; у них теперь совершенный балаган, даже не смешно.

— Нет, не скажите. Отлично после обеда; спать вредно, а посмеяться очень хорошо. Эти милые французы великолепно пищеварению помогают. И Лего очень хороша…

— Вешалка для парижских платьев, — отрезала Елена Николаевна, уходя.

— Женское суждение, — сказал Павел Александрович, смеясь. — А мы и в итальянскую оперу абонировались, maman. На два кресла разорились.

— Вот уж именно разорились. Это и я бы поехала, да дорого очень.

— Нынче дешевле обыкновенного: благодаря голоду и итальянцы подешевели. Видите, нет худа без добра. Да что же это, Лена, однако? Непременно опоздаем!

Елена Николаевна, действительно, сильно опоздала в театр в этот вечер и была не в духе.

— Да что с тобой такое? — допытывался муж. — Отчего ты такая кислая? Неужели это тебя голодающие так расстроили?

— Ах, какой вздор, — сказала она с досадой. — Совсем не голодающие, а просто у меня ужасная неприятность.

— Что такое?

— Сейчас, когда я заказывала обед, Анна показалась мне совсем подозрительной, и от неё сильно пахло водкой. Боюсь, что она опять запьёт, на несколько дней.

— Ну, судомойка будет готовить.

— Она невозможно готовит.

— Ну прогонишь Анну и возьмёшь другую.

— Перед праздником? — с ужасом воскликнула Елена Николаевна. — Теперь до Рождества всего десять дней осталось, — где же тут найдёшь хорошую кухарку? Просто не знаю, что я буду делать.

Опасения Елены Николаевны оправдались. На другое утро Анна даже не стояла на ногах, и судомойка была временно водворена на её место. Елена Николаевна была в отчаянии, но совершенно неожиданно дело вдруг уладилось. Горничная Поля, ненавидевшая кухарку, предложила барыне сходить за своей знакомой, которая очень просила о месте и готовила за повара. А уж трезва — так положительно на удивление.

— Отчего же она без места, если она такая хорошая кухарка? — подозрительно осведомилась Елена Николаевна.

— Только что из деревни приехавши.

— Странно! Перед самым праздником приехала.

— Ах, барыня, да коли там есть нечего! — воскликнула бойкая Поля. — У неё весной брат помер, она поехала в деревню хоронить, да после его осталось что-то, а тут сама захворала…

— Хорошо, хорошо. Сходите за ней и приведите. Только поскорее. Можете взять извозчика.

Поля мигом съездила за кухаркой, и кухарка оказалась действительно очень искусной. Но её наружность показалась Елене Николаевне ещё более подозрительной, чем несвоевременный приезд из деревни.

— Вы наверное знаете, что она не пьёт, Поля? — спросила она у горничной.

— Ни, ни, ни, барыня! Вот хоть побожиться!

«Зачем я и спрашиваю? — подумала Елена Николаевна. — Разве она скажет правду? Они всегда лгут. Наверное пьёт».

— Отчего же у неё лицо такое? — сказала она вслух.

— Лицо? — переспросила Поля. — Да, должно быть, с хлеба. С деревенского хлеба. Ведь в деревнях-то теперь что? С позволения сказать, не то что мякину едят, а ещё и того нет.

«Вот и Поля тоже! — подумала Елена Николаевна. — А кухарка из деревни, и сама видела, и даже сама… голодающая? Ну, у меня голодать не будет, и то хорошо».

Кухарка замечательно хорошо готовила. Елена Николаевна со спокойной совестью пригласила сестру с мужем и со всеми детьми обедать на третий день праздника и заранее обдумывала menu рождественского обеда. А пока с утра до вечера разъезжала по магазинам. Надо было купить столько необходимого.

— Лучше бы ты дома сидела в такую погоду, — убеждал Павел Александрович. — Слякоть, мерзость, туман — а ты уже и так кашляешь.

— Пустяки. Мне необходимо. Мы с Соней с утра до вечера ездили все эти дни, и всё-таки ещё много осталось покупок. И так едва успею. Мне ещё надо к Аравину подарки прислуге купить.

Выходя от Аравина, где она приказала послать к себе на дом купленные куски материи, Елена Николаевна зашла в Казанский собор. Она давно собиралась пойти посмотреть на все эти мешки и кули, которые там жертвуют для голодающих. Говорят, очень много жертвуют. А от Аравина всего два шага.

Мешков и кулей было действительно много. Какое-то странное, совсем новое чувство охватило Елену Николаевну при их виде.

«Так странно видеть эти мешки в церкви, на полу!» — промелькнуло у неё в голове. Но совсем не то её поразило, что сказалось словами, а другое, несознанное. Ей показалось, что этих кулей и мешков бесконечно много — целая гора. Стало быть, голодающих-то много? Они в самом деле есть, где-то далеко, как бы в другом мире, который она себе совсем не может хорошенько представить. Они есть, они живут, т. е. умирают с голода. Боже мой, сколько кулей, сколько мешков!