Чтение онлайн

…Казалось, это молчание никогда не закончится… Лишь слышно, как потрескивает огонь в слабо топимой печи.

— Мля… И как же ты узнал его? По запаху? — Вурдалак в недоумении.

Я рассмеялся.

— Ты прав, представь себе… Именно по запаху. У каждого бойца подразделения есть своя, особая «метка», по которой взаимодействующие с ним или идущие по его следам товарищи отличат его, или оставляемые им следы и знаки, безошибочно. У меня — это два трёхгранных зубца, оставляемые на деревьях, земле, других предметах… Подобно паре змеиных зубов. — При этих словах Лондон в углу смущённо завозился и испустил тягостный вздох. — Да уж, сэр… — Вы получали от меня это «уведомление», что там говорить…

— У Крота — рыхленная под деревом или на клумбе почва… Комочек земли, смятый пальцами в шарик. У Минёра — «крестик» с «хвостиком» в круге… И так далее… У каждого — свой. Индейцы в плане тайной клинописи оставили нам богатое наследие. Но Вилле… О, этот был большой оригинал… Он с самого начала выбрал и закрепил за собою прозвище "Тайфун".

— Х-ха! И как же можно изобразить тайфун? — проснувшийся Чекун внёс свою лепту в обсуждение.

— Вася, а тебе следует развивать воображение, не только уметь изобразить ножом "ручки, ножки, огуречик". Не помешает, право слово. С этим у Вилле вот было в полном порядке. Витая «закорюка», напоминающая спирально спускающийся смерч. Это для открытой, так сказать, местности. А в некоторых случаях он позволял себе немного поимпровизировать, отступая от канонов. Например, с первых дней доставал всех своими чудачествами. В виде флакона одеколона. Он так и назывался — «Тайфун». Для тех, кто не знает, это — продукт фабрики «Дзинтарс». Это своего рода сразу двойная метка бойца. Его позывной и «визитка». Место выхода на свет, так сказать… Все эти данные довольно строго хранятся ревнителями всяческой «секретности» от ведомств. А вообще у каждого из бойцов «меток» три: позывной, происхождение, своего рода "автобиографическая справка". И порядок буквенных символов. Как вот у Вилле: «Тайфун», Рига ("Дзинтарс") и аббревиатура, — ККМ. Причём аббревиатуру каждый формирует себе сам. По любому закладываемому в неё смыслу. Всем по барабану, что оно значит. Это личное дело каждого. Хоть сокращённое прозвище собаки. По фигу, лишь бы запоминалось. Так вот, — весь остальной наличный состав ОБЯЗАН был принять и запомнить подобную «наклейку» каждого. И эти «ценники» одни забывают через три — пять лет, как «вывалятся» из этой структуры. А иные… — иные с удовольствием таскают всю оставшуюся жизнь, играя в «войнуха» до конца дней. Это те, которых война и царящая вокруг них смерть сделали параноиками. Эти ребята одержимы манией вседозволенности и сознанием собственной мощи. Вилле — из их числа. Он верен своей манере, идее и своим привычкам. И смеха ради «пометил» письмо одеколоном. Едва уловимо, на грани восприятия. Он словно решил проверить, насколько у его учителя сильны память и профессиональные навыки. А заодно он будто прислал мне визитную карточку… Карточку с личным приглашением. Хотя нет… Не с приглашением… — с вызовом. Он выжил. Не знаю ещё, что же именно он предпринял для этого, но он добрался сюда. Для простого человека это оказалось бы немыслимым. Но не для Вилле. Раз он здесь, значит, его путь был щедро украшен трупами. Тем максимально возможным количеством трупов, которое позволило ему своевременно пересечь почти половину мира. Из того места, где он, как я предполагаю, пребывал до самого последнего дня… Он прибыл сюда, пожираемый ненавистью и злостью. Невзирая ни на что. И нашёл меня. Он в бешенстве, а это иногда весьма помогает в деле достижения успеха.

— А где ж он находился до этого, Босс, и с чего Вы решили, что это латышско — финское чудо в бешенстве? Чем же Вы ему так насолили? — Круглов. Вот уж кто умеет молчать долго и тщательно. Только сейчас подал голос.

— Сомали. Тюрьма для приговорённых к смертной казни, военных и крайне опасных преступников Эмбене — Гтау. В самой глуши страны. Сущий ад на Земле, Аль Катрас просто отдыхает…

Умри он там, Преисподняя показалась бы ему санаторием. Но он выжил. И он здесь.

— И что, — ему не понравились там питание и уход, и он решил предъявить счёт нам? — Шур насупился, да так, что того и гляди, — лоб и нос склеятся. Редко он бывает довольным жизнью вообще, а тут такое…

— У него есть личный счёт ко мне. Потому как именно я оставил его в этой тюрьме. Когда он начал переходить все разумные границы дозволенного, даже бывалые ветераны порой крестились, — такие он творил мерзости. Всюду, где бы ни был. Умения и право убивать породили в нём вседозволенность. Когда ему поставили это "на вид", он во всеуслышание послал начальство к чёрту. Ему предложили уйти по-доброму и затихнуть. В ответ на это он грохнул троих офицеров, мимоходом поднял в Москве банк, в течение часа сел на самолёт… и отбыл в неизвестном направлении. Его проследили до Гамбурга… а затем он будто растворился в воздухе. Кажется, он везде на несколько шагов опережал всех, кто пытался его остановить. Всплыл он спустя полгода, прислав нам милую открытку из Гвинеи. После этого связался с состоятельными африканскими «корче», оплачивающими все новые и старые «революции» и передел власти на чёрном континенте. И не только там, поскольку интересы нефтяных, кофейных, кокаиновых и алмазных магнатов простираются зачастую гораздо дальше собственной земли. И начал вовсю бесчинствовать.

Например, он мог вырезать деревню и отправить разные части тела детей и женщин бандеролью в Разведывательное управление той страны, где выполнял заказ своих новых патронов на этот раз. Мог в маске дать интервью какой-либо протеррористической газете, рассказывая щекотливые подробности о наших операциях в мире… Похоже, такую театральность ему даже поощряли и оплачивали.

Его дела и то, с какой помпой он обставлял свои «развлечения», стали опасны для Системы. И тогда… Тогда Полковник вызвал меня и приказал "привезти его живым или хоть в медном тазике". Иначе говоря, в случае невозможности взять живым «записать» прямо на месте. То есть уничтожить. Я гонялся за ним восемь месяцев, и в конце концов взял в Порт Элизабет, в ЮАР. Оттуда я направился в Мозамбик, где совершенно спокойно заявился в полицейских участок со связанным Тайфуном, и потребовал оформить его задержание. При мне были «документы» такого плана, что придраться ко мне мог только идиот. Рьяно напрашивающийся на международный скандал.

Однако там меня ждал сюрприз: Тайфун был личностью весьма популярной. И когда вместо того, чтобы "принять и расписаться", полицейские начали молча запирать двери и надвигаться на меня, я смекнул, что мне здесь ничем не пахнет… Короче говоря, чтобы уйти, мне пришлось отправить на тот свет почти десяток полицейских, что по законам этой страны карается смертью почти без суда и следствия. Этой роскоши — быть схваченным и судимым — я позволить себе не мог.

Не буду описывать всех моих метаний по ночному городу, по загаженным трущобам с этим гадом на плече, со стрельбой вслед и прочими сладостями.

Скажу лишь, что в тот раз я ушёл. Чтобы вывезти его из страны, мне пришлось вместе с ним пролежать в кучах гниющих отбросов на окраине столицы неделю, пока утихнет погоня и спадёт накал страстей. Шумиха, поднятая по случаю его поисков, впечатляла. Вероятно, так не искали бы даже самого президента. Деньги везде играют могучую роль, но там, в Африке, я убедился, что они играют не просто РОЛЬ, они значат ВСЁ. И если платят щедро, заказ отрабатывается с пеной безумия у рта.

Мне казалось кошмаром, что на защиту Вилле были подняты по тревоге все полицейские и часть военных сил страны. В конце концов мне, перебив охрану небольшого частного аэропорта, удалось стащить крохотную «моську», добраться до Ист-Лондона и под утро угнать транспорт прямо с экипажем на борту. Когда мы были уже далеко, я подсчитал, что затратил на его «эскорт» почти триста часов.

Всё это время я кормил и поил его буквально с рук, а Вилле и так, и этак пытался уговорить меня отпустить его. Обещал денег. Обещал влияния и власти в вотчине своих заказчиков и покровителей.

Но я лишь почти без сна следил за ним, чтобы не дать ему возможности улизнуть, вырваться. Поскольку знал, что как только он окажется на свободе, наш полёт закончится прямо там, над водами, кишащими акулами.

Даже если я поверю его обещаниям и отпущу у трапа на земле, то на долгие годы рискую оказаться в роли выслеживаемого зверя. Я слишком хорошо за эти годы узнал своего Вилле. И молчал, — всё время, пока под брюхом самолёта плыл Индийский океан. Молчал до тех пор, пока на горизонте не показались Сомали.

Только тогда я смог вздохнуть свободно. Дело было сделано, и я приволок его прямо на порог этой сраной тюрьмы. Поскольку я лично знал её начальника, то в виде одолжения тот согласился «приютить» Вилле, и обеспечить ему более-менее сносное существование. Альтернативой этому была лишь смерть Тайфуна. У меня был приказ уничтожить его, но я…

В тот раз я просто нарушил его. И оставил Вилле жить.

Уходя, я надеялся, что три — четыре года этого ада ослабят и слегка перекуют его. Но не предполагал, что всё закончится так быстро. Перебив свирепых «обезьян» охраны, он ушёл через семь месяцев. Когда Пуэга позвонил мне среди ночи и сказал, что Тайфун ушёл, его голос был растерянным до крайности.

За всю его карьеру, за 25 лет его службы в «вонючке», как называли тюрьму сами надзиратели, никто из неё не сбегал. Вокруг на сотни миль тянется одна из самых гиблых пустынь мира.

И всё-таки он ушёл…

Это демон. Жилистый, одержимый, безумный демон, в совершенстве обученный мною убивать, владеющий всеми видами оружия, — от спички до истребителя, — и приёмами убийства….

Обладатель пачки дипломов и просто гениальный до безобразия тип. Вот что такое Тайфун. Он стократ оправдал свой "ник"…

И теперь он — здесь.

И явно не один.

Насколько я могу судить, у него теперь достаточно сил для того, чтобы зариться на кусок пожирнее нашего.

Я могу сказать ещё одно, — ему не нужны ни мы, ни наши скорбные пожитки. Ему нужен я. Это для него вопрос принципа. Он «просеивал» пространство и события шаг за шагом, метр за метром… Готов поклясться, что его люди были рассеяны повсюду. И они наблюдали. Следили. Сравнивали…

И когда они увидели то, что им было нужно, Вилле об этом узнал первым.